Полный дневник · Упрощённое чтение

Похищенный Некрономикон

Я, доктор С. П. Хон, доцент антропологии Мискатоникского университета, излагаю нижеследующее не как литературное сочинение, а как свидетельство. Сочтут ли его исповедью или хроникой — судить не мне.

События, начавшиеся с книги из наследства бостонца Хораса Холта и достигшие своей вершины перед зеркалом в моей комнате тридцать первого октября, оставили меня в состоянии, которое обычный язык передаёт лишь приблизительно. Прошу всякого читателя принять во внимание свидетельства, всё ещё находящиеся у меня: изъеденный червями латинский Некрономикон; чужеродный лист, вшитый в его переплёт; железный ключ; и зеркало, которое я закрыл тканью и не смею открыть.

Я снимаю комнаты к западу от университета, там, где корни вязов вспучивают кирпичные тротуары. Из верхнего окна видны часовая башня и дымка над болотами Роули. Последовавшее словно учитывало эти подробности: будто возраст дома и солончаки создавали условия, при которых на краткий срок становятся возможны иные, более древние соотношения материи и внимания.

Зимой 1927–28 года Холт участвовал в федеральном расследовании в Иннсмуте. Его семья была связана с предприятиями Маршей. Умер он в частном учреждении, название которого я не стану приводить.

Ким, моя многолетняя помощница, помогала мне составлять опись его имущества: покрытые соляными пятнами донесения, фотографии разрушенной набережной и письма с университетской печатью.

Под ними лежала книга, завёрнутая в клеёнку, от которой слабо пахло отливом.

Я узнал её сразу: похищенный Некрономикон. Я видел его в охраняемых университетских шкафах. Холт забрал подлинный текст, подложил поддельный переплёт и вынес оригинал среди личных вещей.

Что требовал от меня долг при таком открытии, было ясно.

Я поступил совершенно иначе.

Второе лицо

При внимательном осмотре книги я обнаружил лист, ставший средоточием моего несчастья: он был пришит грубой ниткой к задней части переплёта и не соответствовал остальному ни бумагой, ни латынью. В записке Холта говорилось, что лист найден в помещении под старым залом Ордена Дагона в Иннсмуте. На кладке не было знакомых следов инструментов: лишь камни, уложенные трудом, которому человеческий масштаб был безразличен.

Вверху листа помещён знак: круг, разорванный тремя неровными чертами. Ниже, с сильным нажимом, выведено предостережение: Не бери из глубин того, что облеклось в лицо Человека.

Основной текст написан шифром, мне не известным. Ким вместе со мной сверяла его с Тритемием, Бореллом и Мэзером. Ни один не объяснял этих письмен. Рядом с зеркалом — этот опыт я провёл один, скорее по дерзости, чем по разумению, — знаки меняются, и, заново складываясь в отражении, обретают ясность, которую разум воспринимает как увечье. Полученный таким образом заголовок гласит: О Втором Лице.

Речь идёт о Йог-Сототе — не о культе, а о том, что простирается на всё время и пространство. Обряд не вызывает. Он позволяет совершающему его заглянуть — на несколько вдохов, не часов — и вносит в реестр место и всё, что в нём находится.

Более грубой рукой приписано: Взглянувший да обретёт Свидетеля. И Свидетель да облечётся в то, чего взглянувший страшится более всего.

Мне следовало вновь скрыть лист во тьме. Я этого не сделал.

Ким вытряхнула мою пепельницу. Когда я закурил снова, её взгляд сказал то, чего она не произнесла.

После начались странности: бледное отражение на фотографиях Холта; соль на языке; звуки в западной стене в сухую погоду; шаги, замиравшие у моей двери, хотя улица была пуста. Я объяснял эти впечатления расстройством нервов.

Двадцать восьмого октября я заметил на листе ещё одну строку. Я не мог поклясться, что прежде её не было: Когда Звёзды Врат вновь займут свои древние Места, говори перед Зеркалом. Да назовёт Узник своё Имя.

Моё отражение вышло наружу

На миг чернила новой строки словно приподнялись над бумагой, будто лежали на перепонке, а не на волокне. Я убрал лист в сундук и не спал.

За полночь Ким застала меня над звёздными картами и спросила, что я скрываю. Я ответил, что звёзды не соответствуют времени года. Она несколько мгновений смотрела на меня, затем вернулась к расстановке книг.

Тридцать первого октября небо обрело ясность, обещанную листом. Мои побуждения не были ни благородными, ни ясными: разоблачить всё это как вымысел и узнать, были ли Врата метафорой или фактом.

Я снял ткань с зеркала и прочитал предписанные слова.

С первым ударом полуночи часы остановились. Зеркало перестало отражать комнату: вместо неё открылись бледные вращающиеся звёзды, среди которых в совершенной тишине открывались и закрывались двери. Внутри стоял мой образ — но, когда он поднял голову, я не двигался, и, когда он улыбнулся, я не улыбался. Затем фигура шагнула из зеркала в комнату.

На ней были одежды фараона. Руки были моими, вплоть до шрама на костяшке, полученного в детстве, — но лицо отличалось восковой правильностью, а кожа на висках слегка просвечивала, словно плоть была чем-то временным. Она не говорила. Я не ощущал в ней личности, лишь присутствие захватившего её начала: необъятный разум, сложенный в человеческие очертания и не нуждающийся в речи.

Комната отступила, не сдвинувшись. За пределами обычных расстояний, в бездне, стояли двери: за одними — старый Аркхем и чёрный неподвижный берег; за другими — я сам, снова и снова читающий лист; за третьими — Холт и Иннсмут.

Четвёртая дверь показала мою комнату изменённой. Моя фигура сидела у запертой внутренней двери. На полу лежал железный ключ. Шторы закреплены. Зеркало завешено. Посетитель указал туда моей собственной рукой.

Страж получил ключ

Из проёмов появились свидетели — четверо, каждый с моим лицом. За пределами обычного времени они ничего не делали: не размещались, не переглядывались. Трое стояли; четвёртый сидел, глядя на доски. Их грудь не вздымалась. Лампа отбрасывала четыре неестественно неподвижных силуэта, словно свету было велено считать их мебелью.

Один держал Некрономикон. Другой — лист. Третий — завешенное зеркало. Когда сидящий поднял глаза — совершенно точно мои, — он прошептал моим голосом: если он встанет, Врата не закроются.

Тогда посетитель открыл последнюю дверь. За ней лежало пороговое состояние между звёздными глубинами, где давление Внешнего налегало на истончающийся мир. Сквозь зубы и кости пришло холодное наставление: заглянуть — значит быть внесённым в реестр; быть внесённым — значит нуждаться в креплении; нуждаться в креплении — значит нуждаться в хранителе.

Мне в ладонь вложили железный ключ, влажный, словно поднятый из глубины.

Ни обещания. Ни приказа. Лишь предложение: удерживай порог или стань проёмом.

Мои пальцы сомкнулись.

Я проснулся перед рассветом. Зеркало было завешено, хотя я его не завешивал. Книга закрыта. Ключ висел у меня на груди. В этом дневнике, моей рукой: УЗНИК ПРИНЯЛ НА СЕБЯ ХРАНЕНИЕ. СТРАЖ ПОЛУЧИЛ КЛЮЧ.

С тех пор — стук в коридоре, размеренный и неправильный; теперь он идёт скорее из самого завешенного зеркала, а с недавних пор — из дерева внутренней двери. Некоторые письма написаны почерком, похожим на мой, и помечены ещё не наступившими датами. В полночь крышка сундука сдвигается на ширину пальца.

Ким положила обычную корреспонденцию рядом с письмами из ещё не наступивших дней. Прежде чем вернуть их, она переписала каждую дату. «Если вы не хотите объяснить их, я хотя бы буду вести записи». Затем она спросила, зачем я храню ключ. Я не нашёл ответа, который мог бы обосновать. Свою копию она оставила у себя.

Я предположительно назвал посетителя Ньярлатхотепом; сам он своего имени не называл.

Я не уничтожил ключ. Я не открыл дверь.

Комната меняется, пока я сплю

Я не открывал зеркало. Я не вставлял ключ во внутреннюю дверь. Но воздержание не означает остановки: сделка, начатая взглядом, продолжается без дальнейшего согласия.

Меня преследует головная боль — глубокая, ритмичная, за глазами; она усиливается, когда ключ теплеет, усиливается перед сном. Дважды за одно утро, над студенческими сочинениями, на моей губе выступала кровь. Внешний распорядок моих дней остаётся прежним. Именно эта непрерывность мешает отмахнуться от того, что последовало.

Первое изменение было фотографическим. На одном из снимков Холта лицо в окне умножилось, заполнив улицу наблюдателями. За ними эмульсия показывает выросшую архитектуру — рёбра тёмного металла там, где были трубы. Ким раздобыла федеральные дубликаты и настояла на сравнении, снимок за снимком. На тех пластинах сохранилось запустение чисто человеческого свойства. На моих — нет. Мой рассказ она записала отдельно от каталожного описания. «Ваше толкование — ещё не запись фактов», — сказала она и не позволила их смешать.

На полутоновом отпечатке при одном из осмотров появилась дверь над чёрной водой. На полях диапозитива возник знак с листа. Ни один студент не упомянул об этом диапозитиве.

Во вторую ночь ноября сны объявили себя аудиенциями: ВЗГЛЯНУВШИЕ СТАНОВЯТСЯ СОЕДИНЕНИЕМ. МЕСТУ И БЕЗДНЕ НУЖЕН ШОВ. ТЫ ЕСТЬ ШОВ. Я проснулся с кровью на подушке.

На третью ночь западная стена перестала быть ровной: плотницкий угольник обнаружил угол, который глаз прощал, а инструмент — нет. Миссис Хейл, жившая внизу, видела лишь дощатую обшивку.

После четвёртой ночи над умывальником выступило ребро тёмного сплава. После шестой половицы приобрели тусклый блеск. После восьмой потолок опустился пологим куполом. После десятой дверь чулана открылась в короткий металлический коридор, завершавшийся перепонкой, которая один раз дрогнула, как горло.

Я проверил действие бодрствования: провёл целую ночь с кофе и латинским текстом. Стены не изменились. При первой невольной дремоте перед рассветом за книжным шкафом появилось новое ребро, и я проснулся, захлёбываясь кровью.

Иного места нет

Мне следует вернуться к ночи девятого ноября, когда судилище перестало быть аудиенцией и стало наставлением — и заключением.

Сон схватил меня, как капкан хватает ногу. Я плыл. Я не стоял и не падал, а висел в чёрной необъятности; руки колыхались, как водоросли, ни один палец не слушался. Бесконечное пространство сжимало теснее любого чулана.

Я двигался — меня тянуло по чужому направлению, мимо солнц, разраставшихся сквозь неверные эпохи, пока звёзды не поредели и впереди не возникла тьма, занимавшая место так, как занимает его материя, там, где кончается дозволенное вселенной. У её края висело существо, чей наименьший размер перекрывал солнца: углы, перепонки, медленно вращающиеся доли.

Вокруг этой громады собрались силы. Первым — Йог-Сотот: не фигура, а все времена и пространства разом, смыкающиеся сферой, у которой нет внешней стороны. Аркхемская комната была здесь. Канун Дня Всех Святых был здесь. ДЛЯ ТЕБЯ НЕТ ИНОГО МЕСТА. ТЫ УЖЕ В КАЖДОЙ ТОЧКЕ СОЕДИНЕНИЯ.

Затем — игра свирелей, не являющаяся звуком, а в её средоточии — Азатот: бесформенность, рядом с которой звёздное существо казалось почти соразмерным. Меня охватило желание уничтожить собственное зрение, лишь бы не видеть этого.

Я не надавил. Руки остановил более холодный расчёт: ослепший Страж остаётся Стражем.

Один за другим заняли свои места остальные: глубокий голод, спящий под давлением океанских впадин; кишащая материнская тьма, слишком множественная для одного очертания; жёлтая царственная истончённость; присутствие под маской, которое я описывать не стану.

Я попросил смерти. Разрешения не дали.

Лишь тогда начался разговор.

Миры уже встречаются во мне

Посетитель принял мои очертания среди масок и заговорил, не шевеля губами. Приговор был таков: ВЗГЛЯД ЕСТЬ ДОГОВОР. МЕСТУ НУЖЕН ШОВ. Сон был судом; комнате надлежало вмещать оба мира; кровь служила этому процессу. Смерть лишь глубже вписала бы меня в реестр.

Я проснулся на изменяющемся полу, с судорожно сведёнными руками; подушка была испорчена кровью. Я не рассказал об этом ни врачу, ни кому-либо из коллег.

Ким застала меня за стиркой белья и оставила на столе визитную карточку врача. «Вы можете отказаться от помощи, — сказала она. — Но не можете решать за всех остальных». Я спросил, кого она имеет в виду. «Любого, кому придётся пройти через этот дом».

Я не утверждаю, что жители Аркхема заметно преобразились. Моё утверждение уже: во взглядах, слишком кратких для проверки, иннсмутское строение проступает в знакомых чертах. Четырнадцатого, под вязами, каждое лицо в переулке на три секунды обрело один и тот же взгляд наблюдателя. На моём бюваре — хотя комната была заперта — свежая строка моей рукой: ХРАНЕНИЕ ТРЕБУЕТ СООТВЕТСТВИЯ. МИРЫ УЖЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ В ТЕБЕ.

В шкафах Ким отделила толкователей крепления от описаний призывания. Она намеревалась проследить уже совершённое, а не готовить новый опыт. Я боялся, что свидетель может стать стежком в шве. О комнате я ей ничего не сказал. Она не приняла моё молчание за ответ.

Семнадцатого я проснулся в комнате, которая уже не была прежде всего комнатой: стены из сплава, а с пологого купола свисают каналы бледного хряща. Внутренняя дверь всё ещё на месте. Ключ по-прежнему подходит — я проверил, не поворачивая. Я прошёлся: двадцать семь шагов там, где прежде хватало одиннадцати. Со стороны лестничной площадки снаружи оставалась та же обветшалая дощатая обшивка.

В кратком провале сознания судилище вернулось, уже не утруждая себя сном. Из нового коридора ответил стук — с неправильными паузами, как и прежде.

Я не знаю, какая сторона у какой просит впустить её.

Четвёртый сустав

Декабрь. Под головной болью — вопрос: что охраняет Страж и от кого?

Сплав завладел стенами. Коридор тянется на сто четыре фута, мимо пустых ниш, к перепонке — теперь вся она просвечивает. В конце стоит внутренняя дверь. Та же самая: проверены древесный рисунок, петли, замок. Всё это время я смотрел не с той стороны.

Четвёртого меня вызвал декан Апэм. Студенты выразили беспокойство: я читал лекции с ватой в обеих ноздрях и отворачивался, когда её пропитывала кровь. Он предложил отпуск с половинным жалованьем. Я согласился.

Шестого в тусклом блеске сплава моё отражение показало четвёртый сустав на каждом пальце — тонкий, бледный, сгибающийся с лёгким неправильным изломом. Я поднёс руку к фонарю: три сустава, шрам на костяшке, чернильное пятно. Вернулся к стене. У отражения было четыре.

В библиотеке я попросил у Ким портновскую ленту. Она сама измерила мои пальцы, затем заставила меня повторить измерения, не показывая своих. Они совпали. Она датировала свою запись и сохранила её. В тот вечер я внёс цифры на поля. Утром они совпали до шестнадцатой доли дюйма.

К девятому я видел его уже без отражения — перелистывая страницу, поднимая чашку: бледный, как рыбье брюхо. Когда я медленно считал вслух, он исчезал. Стоило отвести взгляд и посмотреть снова — возвращался. Перчатки не помогали. Я чувствовал, как он сгибается внутри.

Я не спал ни девятого, ни десятого. Одиннадцатого тело решило за меня.

Суд вновь потребовал меня к себе.

Дневник Стража: Reboot, эпизод 9

Я плыл, как прежде, — но в декабре приближение было быстрее, а расстояние меньше.

Оно состояло из тел. Не из трупов, нагромождённых, как художники громоздят проклятых: тела были живы, и их изменяли. Я видел сердце, перенесённое в горло, пульсирующее там, где должен быть голос. Когда существо пыталось закричать, выходил лишь влажный ритмичный стук. Этот стук — я знал его. Я слышал его сквозь внутреннюю дверь каждую ночь с октября. Их были миллионы, они покрывали существо, как кораллы покрывают риф.

Существо не носило их на себе. Оно из них состояло.

Среди рядов была впадина, овальная и вертикальная, по размеру стоящего человека. На её стенке отпечаталась рука — и в ней я увидел шрам на костяшке, чернильное пятно, бледный четвёртый сустав каждого пальца. Она была пуста. Её вымерили до шестнадцатой доли дюйма.

Затем я увидел, в страшной одновременности Врат: в боку существа — ребристый проход длиной сто четыре фута, вдоль него овальные ниши, в конце перепонка; а за ней — дверь из крашеной сосны, подпалина и латунная замочная накладка.

Коридор находится не в моём жилище. Моё жилище находится в конце коридора. Коридор — горло существа. Теперь я понял пустые ниши.

Внешнее было за каждым местом. Тонкие места не были отверстиями. Существу такого размера требовалась дверь.

ТЫ НЕ ЗАМОК. ТЫ ПЕТЛЯ. У МИРА НЕТ ИНОЙ ДВЕРИ. ЕСТЬ ТОЛЬКО ТЫ. Изменённые должны были пройти первыми.

Тогда рядом оказался посетитель в моих очертаниях — но теперь я увидел четвёртый сустав на его пальцах, и он не трудился его скрыть. Он знал, о чём я молил в ночь девятого ноября. Свою длинную руку он очень легко положил поверх моей, лежавшей на ключе.

ОТКРОЙ, — сказал он, — И ТЫ ПРЕКРАТИШЬСЯ.

Изменённое лицо

Я проснулся стоя, с ключом, отчасти вошедшим в замок. Я не повернул его — но и утверждать, что отказался, не могу: меня не было при этом, чтобы отказаться. Я вынул ключ. За дверью стук прекратился; множество пальцев медленно поскребло по дереву сверху вниз.

На рассвете я отправился в библиотеку Орна. По каталожной атрибуции почерка на полях Ким вышла на падуанского врача. «Вы всё спрашиваете, как закрывают врата, — сказала она. — Выясните, как называли их хранителя». Я искал в Тритемии до закрытия и нашёл нужное место. Рядом с печатями, которые сами отпечатываются на спящем хранителе: Страж не закрывает Врата, но носит их. То, что за ними, не пожирает, но пересоздаёт. И зеркало — первое.

Я закрыл том и вернулся.

Внизу меня встретила миссис Хейл: от вибрации с комода упала тарелка её матери. Краем глаза я заметил четвёртый сустав на её пальцах. Посмотрел прямо и сосчитал: три.

Наверху зеркало стояло открытым; ткань у его подножия была аккуратно сложена вчетверо. Мне следовало немедленно завесить его.

Я посмотрел.

Отразившаяся комната была моей — но он был изменён. Четвёртый сустав на каждом пальце, чуть слишком широкие глаза, неправильность в челюсти. Я поднял руку; оно подняло руку. Я схватил собственное лицо и попытался вернуть ему форму — давил, мял, как человек поправляет глину.

Ударила головная боль; белая вспышка ослепила меня. Когда зрение вернулось, я стоял на коленях, с руками, полными крови. Я завесил зеркало, не глядя. На ощупь измерил лицо: без перемен. Но испачканный чернилами второй палец правой руки стал на четверть дюйма длиннее, чем шестого, — длиннее, чем в обеих наших записях. Я измерил его одиннадцать раз. Лента не уступала.

Значит, и лента начала говорить правду.

Эпизод 11

Двадцать первого декабря, в самую долгую ночь, мне приснилось — я называю это сном, ибо вынужден, — что я стою в своей комнате с ключом и поворачиваю его.

Он повернулся слишком легко. Дверь не распахнулась ни наружу, ни внутрь. Она открылась сквозь меня. Грудина разошлась; изменённые прошли через мою грудь.

Они шли, как приходит прилив: изменённые, неторопливые, с терпением тех, кто уже прибыл. Затем начало проходить само существо — не его громада, которую не вместила бы никакая человеческая дверь, а его намерение.

Миссис Хейл стояла на лестнице. Её пальцы ветвились, врастая в перила, пока намерение проходило мимо неё, вниз по коридору, наружу, в снег. Потом на Гаррисон-стрит зажглись огни — и каждый из этих людей, я знал, прежде всего подошёл к зеркалу.

Зеркало — первое.

В каждом окне мужчина или женщина стояли перед стеклом, пытаясь вернуть прежний облик. И я видел, что каждое исправление питало его: каждый надрез и щипок лишь показывал изменению, где прежде было человеческое.

Затем я увидел дальше Аркхема: намерение шло по Бостонской дороге и под морем; в Иннсмуте жители набережной радостно довершали свои изменения. Наконец небо втянулось, как закрывающаяся дверь.

Таким стал бы мир, если бы Страж открыл его. Ни огня, ни дьявола. Лишь медленный процесс соединения.

Потом намерение повернуло назад — как мастер поворачивается к верстаку. Ко мне. Оно не сделало меня кораллом. Оно сделало меня дверью: мои раскрытые рёбра разошлись и застыли — сама дверь, навеки открытая и бодрствующая там, где мир был заперт.

Я проснулся.

Эпизод 12

Я проснулся на полу из сплава, и я был не один.

Перед внутренней дверью стоял посетитель — в одеждах фараона, не скрывая длинных пальцев. Губы его не двигались. Голос пришёл, как прежде: мой собственный, чуть отклонённый в сторону.

Он сказал, что сожалеет о том, что меня заставили увидеть ад. Назвал видение угрозой, которой я не обязан верить, и пообещал конец головной боли и кровотечениям. Он протянул к ключу длинную руку ладонью вверх.

ОТКРОЙ, — сказал он, — И ТЫ ПРЕКРАТИШЬСЯ.

Лёжа в собственной крови, я понял: видение было не угрозой, а признанием. Обещанное прекращение означало навеки стать открытой дверью. Он рассчитывал, что моя жажда конца пересилит память о дверной раме.

Я поднялся на колени. Это заняло время. Посетитель ждал с обращённой вверх ладонью, терпеливый, как прилив.

Я не повернул ключ. Я боялся навсегда стать его проходом. Вернулись слова Ким: любой, кому придётся пройти через этот дом. Миссис Хейл на лестнице; люди перед зеркалами. Моя боль не давала мне права отдать их взамен.

Я сказал вслух голосом, сорвавшимся, как у мальчика: «Нет».

Он опустил руку. Челюсть раскрылась слишком широко в том, что я мог назвать лишь улыбкой; он склонил голову, словно я сделал ожидаемый ход. Затем отступил в закрытую дверь и исчез. Стук возобновился, громче прежнего.

Что охраняет Страж? Мир — от Того, Кто Пересоздаёт; от посетителя, предлагающего освобождение; и более всего от самого Стража, чья жажда конца служит существу союзником.

Эпизод 13

Мне хотелось бы закончить здесь, на ответе, как учёный заканчивает статью. Не могу. Дверь осталась закрытой. Изменение во мне не прекратилось.

Сегодня утром, двадцать второго, после ухода посетителя я поднялся с пола и осмотрел внутреннюю дверь при свете каналов. Замочной скважины не было. Накладка сомкнулась над ней, гладкая и пустая, как плоть смыкается над зажившей раной.

Я потянулся к ключу на груди. Он не висел на шнурке. Шнурок свободно лежал у меня на шее. Ключ погрузился под кожу грудины; я ощущал его очертания, всё ещё тёплые.

Замок не уничтожен. Он лишь переместился.

Я пока не знаю, что это значит. Знаю, что головная боль впервые за два месяца ослабла. Кровотечение прекратилось, хотя на подушке и груди рубашки остались пятна. На моих пальцах снова три сустава; я им не доверяю. Я слаб, как после лихорадки, и у слабости есть направление: внутрь, к грудине, где находится нечто, чего в октябре там не было.

Ким принесла чистое бельё и застала меня за одеванием: я старался не задеть больное место. Она положила бельё так, чтобы я мог дотянуться. «Расскажите, что вы сделали». Я попросил её оставить это. «Нет», — сказала она. Я рассказал, что воспользовался листом в одиночку и что другим может угрожать опасность. «Тогда мне нужен ваш рассказ, а не заверения». Впервые я начал рассказывать.

Четверть часа назад стук во внутреннюю дверь прекратился. После минуты тишины он начался снова — тихий, неправильный — из-под моей грудины.

Эпизод 14

Двадцать третьего я вышел из дому: хлеба не осталось, а у доброты миссис Хейл есть пределы, которых я не стану испытывать.

Звучали не только мои сапоги. Позади, в тридцати шагах, другая поступь повторяла мою — замирала, когда замирал я, и возобновлялась вместе с моей. Я обернулся: улица была пуста, но рядом с моими следами тянулся второй ряд — широкие ступни с растопыренными пальцами. Под фонарём у почты на мою тень легла другая, хотя бросать её было некому.

Потом — наблюдатели. Человек на ступенях, в слишком тонком для декабря пальто, который не входил и не уходил. У них был иннсмутский облик. Это были не мимолётные видения. Они оставались на месте и ждали.

Не моё лицо. Моя грудь. Вот на что они смотрели. Человек встретился со мной глазами и положил два пальца себе на грудину — туда, где теперь живёт стук.

Хлеба я не купил. Поступь проводила меня домой.

Внизу меня встретила миссис Хейл: заходили два господина — как ей показалось, иностранцы. Оставили карточку: ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ ОРДЕН ДАГОНА — ИННСМУТ. На обороте карандашом: Мы давно ждём дверь, которая ходит.

Ким дважды прочла обе стороны. Она спросила миссис Хейл, чего хотели посетители, и записала её ответы. Затем переписала карточку. «Одного свидетельства в этом доме недостаточно». Она заперла входную дверь и задёрнула шторы. Уходя в библиотеку, взяла записи с собой. Я попросил её сжечь их, всё ещё боясь цены, которую ей придётся заплатить, став моим свидетелем. Она отказалась.

В ту ночь я наблюдал сквозь щель в шторах. К полуночи они безмолвным кольцом окружили дом, подняв лица к моему окну. На рассвете я проснулся в кресле. Улица была пуста.

Но снег под окном был вытоптан кольцом вокруг дома, а от кольца один ряд широких следов с растопыренными пальцами пересекал порог входной двери, поднимался по лестнице и обрывался у моей комнаты.

Обратно они не вели.

Следы прошли под дверью

Двадцать четвёртого декабря я исправил запись, сделанную на рассвете. Следы не обрывались у моей комнаты. При первом, изнурённом осмотре я не проследил их до конца.

Они прошли под дверью.

Защёлка осталась нетронутой. По сплаву тянулись те же широкие следы, мокрые от снега и чего-то более маслянистого. Они шли к чулану. Дальше, вдоль ста четырёх футов ребристого прохода, бледнели, но не сворачивали.

У перепонки они остановились: две ступни рядом, пальцами вперёд. На её просвечивающей поверхности, на высоте человеческой грудины, были два мокрых отпечатка пальцев.

Обратной цепочки не было.

Я полагал, что они прошли насквозь. Я этого не видел. Различие мало утешало, но в записи ему было место.

Кровь согрела губу — впервые со дня солнцестояния. Я загородил чулан и придвинул к нему сундук, хотя того, кто пересёк запертую комнату, едва ли задержал бы багаж.

Миссис Хейл сказала, что ей снились мокрые следы и люди, чья речь тоже звучала влажно. Она проснулась со вкусом соли.

Ким вернулась со сравнительными листами; её независимый комплект записей остался в библиотеке. Я показал ей мокрые отметины. Моё объяснение она записала отдельно. Рядом с листами она положила рождественский подарок — ручку. На карточке были мои инициалы без учёного звания; когда я потянулся к ней, она убрала подарок.

На Рождество мы сравнивали бумаги Холта с федеральными дубликатами Ким. Его фотографии изменились; её — нет. Лист происходил из-под зала Дагона. Я считал это происхождением. Теперь прочёл как принадлежность: страница их обряда, утраченная после федеральных облав. Мой опыт завершил работу, которую они предназначали для другого места.

Ким спросила, как обычный следователь нашёл бы человека, забравшего имущество Холта.

Я воспользовался университетской корреспонденцией, на которую не имел права, а затем подписал расписку учреждения собственным именем. Она спросила, где останется эта расписка. На это я мог ответить.

Я оставил Ордену адрес, написанный моей рукой.

Место для разреза

Ранее, тем рождественским утром, под вязом напротив двери миссис Хейл появилась женщина. Узкие глаза и сужающаяся кверху голова напоминали об Иннсмуте. Но смотрела она не в ту сторону.

Она следила за людьми, следившими за нами.

Когда человек у почты взглянул в её сторону, она отступила в тень. Я не мог понять, враг ли она им или лишь более терпеливый участник. Ким записала её передвижения, не приписывая ей принадлежности к какой-либо стороне.

Двадцать шестого я вернулся к фотографиям. На пластине августа 1928 года человек от почты стоял на набережной: то же тонкое пальто, то же лицо. Во время рождественского наблюдения я заметил у его горла бледное золото. На пластине было и оно.

Три года не оставили на нём видимого следа.

В ноябре моя кровь попала на другую пластину, снятую у зала Дагона. Я стёр её, но розовое пятно осталось. Фотографию я убрал.

Пятно разрослось в руку с раскрытыми пальцами; середина ладони приходилась туда, где под моей кожей лежал ключ.

Я полагал, что фотография дала им то, чего не могли дать глаза: место для разреза. Ким скопировала очертания рядом с датой. Она не написала, будто мы доказали, кто их прочёл.

Мне вспомнились шаги до кануна Дня Всех Святых. Они наблюдали ещё до обряда. Ждали, пока замок был неподвижен. Теперь он ходил.

Двадцать восьмого посетители оставили свёрток в клеёнке: таблицу иннсмутских приливов на 1932 год с обведёнными сизигийными приливами начала января и рисунок грудины. Крест обозначал промежуток между четвёртым и пятым рёбрами.

Ким скопировала и датировала таблицу и рисунок, прежде чем я сжёг последний. Свои наблюдения вместе с сообщением о нашем намерении посетить библиотеку она отправила в библиотеку Орна. Я возражал. Она отправила. Таблицу приливов я сохранил.

Две ночи спустя железо под кожей сдвинулось вбок.

Проверяли засов.

Я больше не мог принимать их учтивость за приглашение, от которого волен отказаться.

Ходячую дверь забирают

Тридцать первого декабря Ким сопровождала меня в библиотеку Орна. Я собирался спросить, не интересовались ли в последнее время люди с побережья университетской перепиской Холта. Миссис Хейл я оставил записку с обещанием вернуться к ужину.

За конгрегационалистской церковью свет сгустился. Ключ горел под пальто.

Чьи-то руки схватили меня за предплечья. К лицу прижалась мокрая ткань с запахом портовой воды и чего-то сладкого. Я услышал, как Ким позвала меня по имени, затем — борьбу рядом. Державшие меня руки не торопились.

Меня связали, понесли и положили на качавшуюся поверхность. Кто-то прижал два пальца над ключом и тихо, довольно хмыкнул.

Об остатке того дня и обо всём первом января у меня нет воспоминаний.

Я очнулся в комнате в Иннсмуте; единственное окно было закрыто ставнями снаружи. Рядом с койкой сидела связанная Ким. Она не спала. Когда я заговорил, выражение её лица изменилось; она отвернулась прежде, чем я успел его определить.

У лампы сидел человек от почты.

Он сказал, что они намерены меня освободить. То, что я называю адом, его народ зовёт раем. Их изменённые лица — лишь первый набросок; они желают, чтобы Тот, Кто Пересоздаёт, завершил их.

Дверь, закреплённую в комнате, нельзя доставить на Дьявольский риф. Дверь, которая ходит, — можно.

Я сказал ему, что не открою.

У них есть слова, ответил он. Есть прилив. Есть место для разреза.

Это было пополудни второго января. В сумерках нас провели через зал Дагона к ожидавшей лодке. Его прислужники называли его Глашатаем.

На рифе, среди фонарей, стоял помост. Меня уложили на него и расстегнули рубашку. У края помоста, обращённого к суше, прислужник держал Ким со связанными запястьями. Я видел, как она натягивает верёвку.

Глашатай налил дымящуюся жидкость в железную чашу.

Затем достал бледный нож.

Три секунды

Собрание отвечало Глашатаю словно единым горлом. Я узнавал обрывки текста с листа. Их главным божеством был Тот, Кто Пересоздаёт; древний спящий, которого они чтили под другим именем, был союзником, а не тем присутствием, которое они намеревались впустить.

Нож коснулся моей грудины.

Сначала я почувствовал холод. Потом линия стала разрывом, и кровь потекла к воротнику. Головка ключа поднялась из ложа плоти. Показался стержень. Бородка оставалась погружённой в нижнюю часть кости.

Я его не поворачивал.

Перепонка раскрылась вдоль разреза меньше чем на три секунды.

Один из изменённых прошёл.

Он упал рядом с моей головой со звуком мокрой ткани, шлёпнувшей по камню: слишком много суставов, лицо, которое я не стану описывать, стук, открыто исходивший из горла. Глашатай смотрел на него с радостью человека, чья молитва получила ответ.

За фонарями треснул револьверный выстрел.

Через край рифа поднялись федеральные служащие и другие, чьи лица походили на лица собравшихся. Среди них была женщина из-под вяза.

Глашатай поднял нож, чтобы завершить разрез. Она ударила его рукоятью оружия в висок. Он упал поперёк моих ног; клинок свалился в дымящуюся чашу.

Изменённая тварь перебралась через риф и вошла в воду.

Я видел, как она ушла. Спасение не вернуло её назад.

Мужчина с криво приколотым федеральным значком прижал к моей груди парусину. Другой Неприсягнувший развязал Ким запястья; пока меня поднимали, ткань держала уже она. Её руки задрожали, лишь когда мои нашли их.

Позади нас Глашатай поднялся на колени. Ещё один выстрел сбил его. Больше я не видел, чтобы он вставал; удостоверить его смерть я не мог.

Нас увезли на лодке к северо-западу. Под руками Ким, мокрыми от моей крови, ключ погружался к кости, и отверстие сужалось.

Стук изнутри научился спешить.

Более милосердный нож

Я проснулся в заколоченном доме над безымянной бухтой. Грудь была зашита, но головка ключа лежала в неглубоком кармане, который швы едва удерживали закрытым. По марле расползалась розоватость.

Ким сидела у постели, начиная новую запись: когда я проснулся и каковы промежутки между ударами стука. Когда я пошевелился, она потянулась к моей руке прежде, чем к карандашу.

Женщина из-под вяза назвала себя миссис Уэйт.

Её народ, Неприсягнувшие, происходил от тех, кто отказался от Клятвы Дагона в 1846 году. Иннсмутская внешность, сказала она, свидетельствует о крови, а не о верности.

Библиотекарь Мискатоникского университета узнал почерк Холта и выяснил, что его имущество покинуло учреждение под моей подписью. Он написал им. Они следили с той недели, когда замок переместился.

Они надеялись безопасно приблизиться ко мне. Таблица приливов положила этой надежде конец. Они последовали за лодками.

Они тоже видели, как тварь вошла в воду. Ким попросила меня точно записать, что вынудил клинок и что выбрал я. Открытия я не выбирал.

Федеральный служащий назвался Мэллори. Он служил в Иннсмуте зимой 1927–28 года. По его словам, я должен был выжить, если рана останется чистой.

Четвёртого января я узнал, что вопрос о моём выживании ещё обсуждается.

Миссис Уэйт стояла у заколоченного окна. Мэллори сидел в ногах кровати. К ним присоединился пожилой библиотекарь.

Живой замок можно захватить, уговорить или разрезать, сказала Уэйт. Кость мертвеца сомкнётся; железо успокоится; не останется воли, способной его повернуть. Они спасли меня, чтобы решить, в каком состоянии я безопаснее для мира.

Ким спросила, кто видел, чтобы дверь умершего Стража оставалась безопасной. Она не может поручиться за мою безвредность, сказала она. Но и они не могут превратить непроверенную смерть в доказательство. Библиотекарь посмотрел на мою повязку.

Они ещё не решили, сказал он.

Из-под марли раздались два размеренных удара, пауза и ещё два.

Люди, спасшие мне жизнь, обдумывали, как бережнее её отнять.

Глаз по эту сторону

Пятого января стук ответил сам себе.

Один ритм доносился из-за раны. Другой тихо отвечал с этой стороны, словно вырвавшееся наружу училось обращаться с той же защёлкой.

Калеб Уэбб принёс двух камбал из заводей под бухтой. У каждой был лишний сгиб у плавника. Он видел лица под водой, неподвижной, как стекло, вопреки зимней погоде. Когда сеть вошла в воду, лица исчезли. Рыбы остались.

Зеркало — первое.

Клетка вошла в самое большое зеркало мира.

В тот день Неприсягнувшие обсуждали мою смерть. Миссис Уэйт и бывший федеральный служащий по имени Коул были за. Мэллори возражал против убийства человека за то, что тот может сделать без сознания. Хэтти Прентис и Калеб просили дать время.

Библиотекарь признал, что есть и другие тексты о трупе Стража. Он попросил день.

Ким положила мой рассказ о прежних отказах рядом с записью того, что сама видела на рифе. Разрез открыл меня, сказала она; согласия я не давал. Она не позволила бы слить эти записи в одну.

Они подготовили грузовик и заложили порох под сарай. Калеб стоял на страже, вертя в пальцах губную гармонику, на которой не играл.

Позже я проснулся и увидел над повязкой обычный стальной нож Уэйт. Библиотекарь перехватил её запястье прежде, чем остриё вошло. Сначала он должен изложить нам остальное прочитанное.

В двадцать минут двенадцатого гармоника Калеба ударилась о доски крыльца.

Снаружи заговорил знакомый голос.

Глашатай стоял в снегу, с изменённой челюстью, не скрывая четвёртых суставов пальцев. То, что прошло, научило их, сказал он. Им больше не нужно резать меня живым на рифе.

Им нужно тело, которое уже не сможет отказать.

Стекло бухты нашло нас для них.

Уэйт выстрелила ему в плечо. Он отступил и улыбнулся. Она приказала нам идти к грузовику.

Спор мог продолжиться, только если мы спасёмся.

Дорога забирает Калеба

Коул поджёг порох под сараем. В его свете я увидел двигавшихся к нам людей: локтей у них было больше, чем требовали их пальто.

Калеб донёс меня до грузовика. Хэтти крутила пусковую рукоятку; Мэллори забрался в кузов с «Томпсоном». Ким прижала мою руку к повязке, затем упёрлась в кузове за кабиной, пока библиотекарь собирал сумку.

Коул задержался у дома, чтобы подорвать второй заряд.

Стены взлетели. В последний раз я видел его в кустарнике: он стрелял в фигуру, продолжавшую идти с пустыми руками.

Он к нам не присоединился.

Позади грузовика появились автомобили. Уэйт велела Хэтти держаться прибрежных дорог: путь в глубь суши, по её мнению, уже сторожили. Мэллори стрелял короткими очередями. Одна из преследовавших машин перевернулась. Пассажиры поднялись и пошли следом пешком.

Другая поравнялась с нами. В ней сидел Глашатай, с перевязанным плечом и железной чашей на коленях. Он окунул два пальца и написал в воздухе.

Жар согнул меня над скамьёй. Стук стал давлением с обеих сторон.

Библиотекарь велел мне не терять сознания. Засов мог принять наставление без меня.

Из-за кабины Ким звала меня по имени, пока я не отвечал. Когда голос отказывал, она звала снова. Она не позволяла принять моё молчание за сон.

Калеб опустил меня и с привязным ремнём перебрался через промежуток между машинами. Он схватился за их переднюю стойку, встал на подножку и выстрелил изменённому водителю в голову.

Их автомобиль ушёл в сосны.

Калеб попытался вернуться. Рана в боку, скорость и снег вместо этого бросили его на дорогу.

Я крикнул Хэтти, чтобы она остановилась.

Уэйт не позволила. Остановиться — значит отдать им дверь.

В свете заднего фонаря я увидел Калеба на коленях, с выпавшей гармоникой рядом. Он один раз качнул головой в нашу сторону, затем повернулся с оружием к приближавшейся машине.

Поворот скрыл его из виду.

Шёл первый час шестого января.

Через стеклянную гавань

Около двух лопнула шина. Пар из радиатора обозначал наше местонахождение яснее фонарей.

Мы бросили грузовик у железнодорожной выемки Роули, забрав оружие, сумку библиотекаря и оставшийся порох. Когда ноги отказывали, Мэллори нёс меня. Ким удерживала повязку туго затянутой под пальто.

Под брезентом стояла старая ручная дрезина. Хэтти и Мэллори работали рычагом.

Мы ехали к Иннсмуту.

Уэйт объяснила выбор: дороги в глубь суши сторожили; уцелевшие федеральные силы всё ещё наблюдали за гаванью с Плам-Айленда; и она хотела увидеть, чем стала вода, прежде чем вновь голосовать о моей жизни.

Вдоль рельсов за нами двигался бледный свет.

Он принадлежал изменённой фигуре с цепью. Её ноги едва касались шпал. Пули Мэллори задерживали её, но не останавливали.

У товарной платформы мы оставили под дрезиной пороховой заряд и бежали в склад. Взрыв уничтожил наш транспорт. Он дал нам время добраться до лестницы, чердака и крыш за ним.

Впереди из люка появился Глашатай, всё ещё с чашей.

Смерть, сказал он мне, устраняет последний отказ. Его люди читали книги, которые наш библиотекарь скрывал.

Уэйт прострелила чашу.

Жидкость разлилась по гудрону. Снег втянулся вокруг неё, образуя бледные дышащие рёбра.

Хэтти выстрелила Глашатаю в грудь. Он упал в люк. Прислужники продолжали идти. Один схватил Мэллори и потянул к карнизу.

Я выстрелил из дробовика в его верхние суставы.

Отдача разорвала мои швы. Когда колени подогнулись, Ким схватила меня за пальто; освободившийся Мэллори подхватил меня. Позади дышащий снег распространялся с крыши на крышу.

Мы спустились через разбитое потолочное окно и побежали к дори Неприсягнувших.

Гавань лежала ровно от стены до стены, хотя ветер должен был поднять волны. В её отражении лица смотрели вверх там, где на берегу никаких лиц не было.

Библиотекарь принёс сумку в лодку.

Уэйт велела ему открыть её.

Дверь без хранителя

Книга была уже Некрономикона, в переплёте из чёрной телячьей кожи, с латунной застёжкой.

LIBER CUSTODUM. Книга хранителей.

Библиотекарь сказал, что должен был показать её раньше.

Когда Страж умирал, его дверь оставалась закрытой. Но хранение обеспечивали не кость и железо. Его обеспечивал отказ.

Труп оставался дверью, закрытой, но без хранителя. Тот, кто владел им, владел порогом, уже не способным сопротивляться открытию. Тем временем должность переходила к другому взглянувшему, оставляя прежнюю дверь позади.

Нож Уэйт не положил бы конец опасности. Он устранил бы сопротивление ей.

Библиотекарь знал это с той недели, когда замок переместился. Он скрывал правило, пока обдумывал, не сможет ли Мискатоникский университет запереть меня среди прочих тел, которые он охраняет.

Ким попросила его различать то, в чём он сомневался, и то, о чём решил нам не говорить. Больше он не называл умолчание сомнением.

Его шрам происходил с холма, где в 1928 году трое университетских людей сожгли ужас. Наконец я его узнал.

Доктор Генри Армитедж.

Уэйт слушала, положив винтовку поперёк колен. Затем прекратила голосование. Мы будем сохранять мне дыхание и способность отказывать.

Я читал, пока Хэтти гребла.

Одна запись сообщала о Страже, потерянном в 1826 или 1827 году, примерно ко времени возвращения Обеда Марша из Южных морей. Если то тело достигло Й’ха-нтлеи, Орден уже владел дверью без хранителя.

Зачем же тогда им понадобился я?

Карандашная гипотеза Армитеджа отвечала осторожно: у старой двери могло не быть защёлки, способной обучаться. Ходячая могла принимать наставления.

Им нужны были три секунды.

Теперь они их получили.

Далеко позади от берега отчаливали лодки Ордена. Под нашей дори нечто бледное двигалось под стеклом, как рука под простынёй.

Воде больше не нужен был Глашатай, чтобы находить нас.

Правительство выигрывает часы

Около девяти мы пристали к Плам-Айленду. В сторожке береговой охраны Мэллори показал свой кривой значок и велел молодому матросу позвонить в Бостон.

Иннсмут снова открыт, сказал он. Пусть привезут то, что привозили в 1928-м, и больше.

Ожидание стоило крови. К полудню окно сторожки отразило лицо с неправильной челюстью. Я разбил стекло рукой в перчатке. Армитедж держал мои запястья, пока Уэйт лила спирт в рану, и боль вернула комнату на место.

Ким оставалась рядом. Когда остальные обсуждали всё, не обращаясь ко мне, она заставляла их ждать, пока я смогу ответить.

Около трёх появились сторожевые корабли. На материк прибыли федеральные грузовики. Их орудия били по лодкам Ордена; заряды поднимали столбы воды над Дьявольским рифом.

Стекло гавани разбилось на рябь, затем вновь улеглось ровными пятнами.

Правительство знало о культистах и пропавших моряках. Оно не знало, что вошло через мою грудь. Его сила дала возможность бежать, а не уверенность в уничтожении твари.

Уэйт не позволила нам остаться и превратиться в собранных свидетелей. Под прикрытием обстрела мы переправились на материк и пошли в глубь суши.

Там я спросил Армитеджа, кто, по его опасениям, может унаследовать должность.

Кто-то рядом с изменяющейся комнатой, сказал он. Руки на лестничном столбе. Вкус соли после сна о мокрых следах.

Миссис Хейл.

Он не выбирал её. Он боялся, что она уже начала смотреть.

У Роули нам преградила путь группа Ордена. Теперь они не проявляли учтивости; тянулись к телу, которое можно унести. Мой дробовик отогнал одного и снова разорвал повязку.

Шаль Хэтти и шарф Армитеджа стали новой повязкой. Ким держала концы, пока Мэллори их связывал.

Федеральный грузовик едва не принял нас за врагов. Значок Мэллори обеспечил нам проезд до Ипсуича.

Позади продолжали греметь орудия.

Впереди, на Гаррисон-стрит, женщина могла смотреть в зеркало, не зная, что её ждёт.

Третье направление

В Ипсуиче Армитедж вложил Liber Custodum мне в свободную руку.

Если власти заберут его, сказал он, реестр не должен исчезнуть в федеральном ящике. Мне следовало прочесть последние листы и подчёркнутые им имена.

Он останется, чтобы не дать официальному отчёту потребовать моей тихой смерти. А ещё позвонит на Гаррисон-стрит.

В сообщении соседа говорилось о холодном сиянии из моей верхней комнаты: свет распространялся там, где обычный ламповый свет распространяться не должен. Если миссис Хейл ответит, он велит ей уйти и завесить все зеркала.

Он пошёл назад вдоль платформы. Пар скрыл его.

Я не знал, добрался ли он до телефона.

Мы сели на вечерний пригородный поезд до Ньюберипорта, где у Хэтти был кузен, готовый укрыть Неприсягнувших. Ким сидела рядом со мной и придерживала книгу, когда вагон трясло. Хэтти спала, прислонившись к Уэйт. Мэллори следил за дверью.

На миг окно отразило гавань вместо зимних полей.

Под её чёрной поверхностью изменённое лицо рассматривало обнажённые очертания моего ключа. Вода осталась в милях позади. Её внимание — нет.

В дополнении к Liber, датированном пятым января, сообщалось, что ныряльщики Ордена подняли из глубины продолговатый свёрток. Его размеры соответствовали зафиксированному телу Стража.

Сообщение, не достоверность. Но если это было потерянное тело, Орден теперь держал закрытую дверь без хранителя и глаз, способный её обучить.

Армитедж подчеркнул возможную меру на такой случай. Ни Уэйт, ни мне он о ней не сказал.

Ким вернула страницу, которую я попытался пропустить. В сообщении названы размеры, сказала она, а тело не опознано. Прежде чем читать дальше, я восстановил эту оговорку.

В ньюберипортском подвале к двум знакомым мне стукам присоединился ещё один.

Он приходил с направления, которого грудина не могла вместить.

Со стороны Аркхема. Со стороны Гаррисон-стрит.

Передача живому

Мы покинули Ньюберипорт в ночь шестого января. Уэйт намеревалась добраться до убежища Неприсягнувших под старым складом Гилмана. За улицами и водой следили федеральные глаза. Более старые пути лежали внизу.

Ким шла рядом со мной по фермерским тропам и несла Liber, когда его тяжесть тянула рану. Мы обходили дорогу, по которой проходили федеральные грузовики. Мэллори прятал значок.

На развалинах бондарного двора Уэйт постучала в скрытый люк. Ответ пришёл снизу.

В убежище нас встретили бульоном и бельём. Элиас Марш следил за балками; Эллен Хойт знала потайные лестницы; мальчик по имени Брам смотрел на повязку так, словно она могла обжечь.

Уэйт сообщила им новое учение. Профессор должен оставаться живым.

Я прочёл слова, подчёркнутые Армитеджем.

Traditio speculi. Передача через живое зеркало.

Страж, всё ещё отказывающий, мог передать должность через стекло избранному взглянувшему, если оба согласны и прежний хранитель остаётся жив. Должность можно перенести. Уничтожить её нельзя.

На полях: Если Хейл—

Я закрыл книгу.

Давление за глазами усилилось. У лампового пламени появились ореолы. Из носа потекла кровь. Пальцы искали запретное четвёртое сочленение; счёт ненадолго удерживал их человеческими.

Ким записала порядок появления признаков. Я попытался сказать ей, что кровотечение мне знакомо. Она указала на новую последовательность.

Сон взял меня рядом с ней.

Во сне комната развернулась в подземный проход. Лотки со стоячей водой отражали изменённые лица. Ниши в форме рук впускали три сустава и смыкались на четырёх. Три стука соперничали; лишь ритм моего отказа открывал шов. Стих требовал чтения от лица хранителя, ни в коем случае не гостя.

В конце проход сложился в рёбра судна.

Я проснулся с раскрытым Liber под рукой.

Мэллори тряс меня за плечо. Рядом поднялась Ким.

Винтовка Уэйт была направлена через комнату, на Хэтти.

Когда Страж поворачивает

Во сне у Хэтти пошла кровь.

На челюсти лежал зеленоватый оттенок. По сторонам горла открылись щели; когда она вытерла губу, четвёртый сустав согнулся внутрь. Она смотрела на руку с вниманием, какого я прежде в ней не видел.

Она слышала их, сказала она. Они исправляли. Дверь профессора научила воду; вода научила их.

Затем она обратилась ко мне с учтивостью Глашатая.

Мне достаточно перестать отказывать.

Уэйт выстрелила ей в плечо. Дробь Мэллори ударила в бок. Она продолжала идти и схватила мою повязку. Ключ горел.

Я прижал латунную застёжку Liber к её горлу. Уэйт ударила её в висок; Мэллори оттащил меня. Ким держала разорванную повязку, пока мужчины из убежища уносили Хэтти во внутреннее помещение и запирали его.

За деревом продолжался стук.

Уэйт коснулась крови на моей верхней губе. На мне были те же признаки.

Мёртвый Страж оставлял дверь, не способную сопротивляться. Изменённый Страж стал бы живым коридором, обученным и желающим открыться.

Я рассказал, что прочёл о передаче через зеркало. Для неё требовался добровольно выбирающий взглянувший и отказ, сохраняемый на всём протяжении перехода. Это не было дозволением вручить должность ничего не подозревающей хозяйке дома.

Пока мы говорили, изменился Брам. За ним Эллен. Элиас потянулся помочь и попал в ту же лихорадку. Внутренняя дверь треснула; то, что было Хэтти, вышло наружу.

Пальцы левой руки Уэйт дёрнулись. Вдоль челюсти прошла зелёная нить. Она приставила нож к своему горлу.

Мэллори перехватил её запястье. Нам нужна была единственная карта, с которой считались туннели. Меньшая примесь иннсмутской крови могла дать ему больше времени, но не делала его неуязвимым.

Она опустила нож.

Её глаза встретились с моими. Я понял, чего она потребует, если перестанет отказывать.

На пальцах Ким по-прежнему насчитывалось три сустава; зелёного следа не было. Я не мог знать, надолго ли. Она взяла Liber, и Уэйт повела нас в Марш-гат.

Позади убежище училось поступи собрания.

Проход считает руки

Марш-гат привёл нас к воде, стоявшей в неглубоких лотках между кирпичами.

Ветер их не достигал. Каждая поверхность была достаточно неподвижна, чтобы отражать лицо, и ни одна не отражала его верно.

Я передал остальным то, чему научил сон: идти по краям кирпичей. Не ступать в предложенное отражение.

Уэйт пошла первой. За ней Мэллори. Ким держалась рядом со мной, где проход позволял, и сразу позади, где он сужался.

Следом за нами в помещение вошла женщина из Неприсягнувших. Уэйт один раз произнесла её имя: Рут.

Рут поставила ногу в лоток. Отражённое лицо поднялось сквозь сапог; зелень поползла по ноге. За три вдоха она стала выше, её конечности расположились по-новому.

Она поблагодарила его.

Выстрел Мэллори отбросил её в воду. Поверхность сомкнулась без обычного всплеска. Под ней продолжался стук.

За лотками коридор имел пропорции моей комнаты. В его бледных стенах открывались ниши, каждая в форме руки.

Уэйт воспользовалась правой. Ниша приняла три сочленения. Мэллори прошёл. Ким последовала за ним, и стена не сомкнулась на её запястье.

Мои пальцы хотели четвёртого сустава.

Ниша сжалась. По каналам побежал свет — назад, к нашим преследователям.

Уэйт велела мне считать.

Три. Три. Три.

Излом отступил. Стена отпустила меня, но свет её не совсем погас.

Мы прошли семь таких постов. На последнем сустав согнулся прежде, чем я успел его удержать, и ниша содрала полоску кожи. Ким перевязала мне руку оторванным лоскутом, пока я смотрел, как бледный сигнал уходит вперёд.

Позади изменённый преследователь сунул исправленную руку в нишу. Стена сомкнулась и осталась закрытой.

Проход был создан для хранителей, а не для того, что шло за ними по пятам.

И всё же каждый сбой моей руки выдавал нас.

Путь защищал нас лишь до тех пор, пока я ещё ему соответствовал.

Хранитель не приглашает

Три прохода сходились в помещении, где звук возвращался с близостью, какой не должно быть ни у одной стены.

Стук моего отказа отвечал рядом с грудью. Другой поднимался снизу, влажный и терпеливый. С запада приходил третий, неся невозможную близость Гаррисон-стрит.

Сон предупредил: ответь по этой линии — и должность может перейти к неподготовленному взглянувшему. Я не мог согласовать эту угрозу с согласием, которого требовал Liber. Проверять различие на миссис Хейл я не собирался.

Пока мы слушали, Ким держала моё запястье. Один ответ следовал за пульсом под её пальцами.

«Который из них ждёт вас?»

Я сравнил их снова. Мой собственный ритм возвращался от ближних стен. Я велел Уэйт повторить только его: два удара, пауза, два удара.

Она выстучала его прикладом, не обращая внимания на настойчивый западный ответ. На востоке открылся шов.

За ним стоял пюпитр с листом, на котором был стих, прочитанный мною во сне. Уэйт потянулась к нему. Я остановил её.

Хранитель читал, чтобы отказать. Гость читал, чтобы войти.

Я положил Liber рядом с листом.

«Я не приглашаю. Я храню. Я не открываю. Я говорю нет».

Лист стал пустым. Дальний стук замялся. За пюпитром открылся спуск.

Мы пошли вниз, когда преследователи достигли помещения наверху и начали отвечать неверным ритмом.

В стенах двигались образы: потерянное тело в мокрых покровах, за которым ухаживали; миссис Хейл, завешивающая зеркало и затем открывающая его; Глашатай, истончающийся, пока другая воля пользуется его ртом.

Клетка существа была не просто его слугой. Тот, Кто Пересоздаёт, смотрел через каждый изменённый глаз.

Я снова увидел передачу живому: стекло, согласный взглянувший, отказ, удерживаемый до перехода должности. Выбор отличал её от ловушки.

Если мы выживем, сказал я, надо добраться до миссис Хейл прежде, чем она заглянет дальше.

Ким держалась близко, пока спуск расширялся.

Спуск открылся в нечто большее, чем могли вместить основания города.

Ключ, установленный на «нет»

Это пространство было корпусом судна.

Его рёбра стояли через промежутки, которые я измерял в своей комнате. Изогнутый потолок, каналы, ниши: я узнал их прежде, чем понял, частью чего они были.

В моём жилище находился фрагмент большего судна, встроенный в обычный дом. Фундаменты Иннсмута выросли над родительским сооружением. Город носил его на себе, не признавая того, что лежало внизу.

В одной нише были пустые мокрые покровы по форме человека. Я подумал о потерянном Страже; доказать, что он лежал там, я не мог.

В дальнем конце стояла ВНУТРЕННЯЯ ДВЕРЬ. Перед ней ждал постамент с гнездом для ключа.

Железо под повязкой раскалилось. Со стороны Гаррисон-стрит пришёл яростный ответный стук. На миг я почувствовал, как должность тянется к неподготовленному взглянувшему.

Я отказал и этому.

Изменённые люди хлынули со спуска. Мэллори прикрывал нас, пока Уэйт вела бегом вдоль корпуса. Когда меняющийся пол лишал меня равновесия, Ким удерживала Liber у моей груди.

Я добрался до постамента.

Установить ключ — значило привести судно в действие. Повернуть его на открытие — создать коридор, которого они желали.

Пальцы дёрнулись. Левая рука сомкнулась на головке и начала вращать.

Позади изменившийся голос Хэтти предлагал конец счёту.

Уэйт позвала меня обратно. Три сустава. Считай.

Ким приложила мою измеренную руку к своей и ждала ответа. Уэйт трижды отчётливо сжала моё запястье. Мэллори продолжал стрелять.

Я считал.

Поворот остановился.

Я разорвал повязку и высвободил головку из неглубокого кармана. Затем установил ключ как хранитель: нажимая, чтобы удержать, а не поворачивая, чтобы открыть.

Я сказал нет.

Свет наполнил каналы. Под ногами пол стал палубой.

ВНУТРЕННЯЯ ДВЕРЬ осталась закрыта.

Тогда здание над нами начало сотрясаться.

Судно покидает город

Первым посыпался кирпич. Корпус втянул воздух через каналы, и от давления у меня заложило уши.

Балки подвала вырвались из гнёзд. Сквозь расширявшийся шов над головой я видел, как отслаивается изнанка Иннсмута. Булыжники на миг зависли, затем полетели к улицам, которые уже не находились под нашими ногами.

Внизу уменьшался федеральный грузовик. Люди показывали вверх. Один выстрелил. Пули не достигли ничего, что имело значение для судна.

Некоторое время сарай поднимался с нами; на его гудроне ещё лежал иней. Потом наружные стены отделились от рёбер и рухнули во тьму.

То, что было внизу, освободилось.

Рёва двигателя не было: лишь мягкий непрерывный шум воздуха и углы вдоль киля, для которых у меня не было схемы.

Хэтти достигла постамента.

То, что осталось от её рта, переместилось на лоб. Оно стучало в установленный ключ. Уэйт выстрелила в него последним патроном, и тело упало в нишу, которая закрылась.

Я не знал, способно ли это заточение удержать то, что ею пользовалось.

На борт попали и другие. Позади нас их поступь раздавалась в каналах. Дробовик Мэллори был пуст.

Мэллори стоял у овала, прежде бывшего чердачным окном. Мы уже не над округом Эссекс, сказал он.

Ким оставалась у постамента, пока я не смог перестать на неё опираться. Потом она придерживала Liber, пока ремнём с пальто Мэллори его крепили у меня на коленях. Когда я поблагодарил её, она лишь проверила руку, которую всё ещё держала.

Кровь из носа шла слабее; головная боль оставалась. Пальцы насчитывали три сустава лишь тогда, когда я настаивал. Левая рука Уэйт всё ещё дёргалась. Руки Ким при проверке не изменились. Это было наблюдение, не невосприимчивость.

Ключ был установлен. Дверь закрыта. Ни один из этих фактов не прекратил должности.

Из грудины доносился более тихий стук в такт пульсу. Из каналов — другой ритм. Линия Гаррисон-стрит отвечала с направления, которое уже нельзя было назвать просто западом.

Судно поднималось.

Оно ещё не пристало.

Третий стук

Январь 1932 года. По часам Мэллори подъём продолжался три дня. У нас не было ни пищи, ни неба, по которому можно сверить часы. Миссис Уэйт разделила остатки воды на четверых. Ким пила свою отмеренную долю рядом со мной, её руки дрожали от холода. Когда на каналах выступила молочная капля, миссис Уэйт отшвырнула руку Мэллори.

Ближний стук оставался под грудиной, совпадая с пульсом. Дальний ритм шёл через кормовые рёбра, куда отступило изменённое собрание. Из закрытой ниши доносился другой звук: неровные удары, с каждым днём слабее.

Мы не отвечали, пока они не сменились пятью лёгкими стуками, паузой и ещё двумя. Мэллори узнал припев из парикмахерской.

Миссис Уэйт постучала дважды, выждала, постучала дважды и прижала ладонь к перепонке. Та открылась; внутри были двое мужчин.

Сержант Фрэнсис Данливи участвовал во второй федеральной операции в Иннсмуте. Агент Уолтер Пруитт, двадцати четырёх лет, нёс репортёрский фотоаппарат, лампы-вспышки с фольгой и маленькие флаконы для улик. Проследив собрание под бондарный двор, они вошли в корпус до подъёма. Ниша сомкнулась вокруг них.

Данливи узнал Мэллори, чьё предупреждение шестого числа вызвало бостонский отряд. Он дал патроны для дробовика, вручил миссис Уэйт револьвер и разделил оставшуюся воду на шестерых. Я отказался от оружия. Мой указательный палец потянулся к спуску прежде, чем я что-либо решил.

Пруитт первым увидел станцию: скелет кита, поверх которого вырос собор. Её каналы были темны. Наше судно приблизилось без указаний и вошло в углубление в её боку.

Ключ остыл.

Я положил ладонь на грудь. Сердце продолжало биться. Ближний стук — нет. На корме прекратился и дальний ритм.

Я надавил на установленную головку и отказал станции. Ничто не ответило. То, что привело нас сюда, прервало обе стороны спора.

Живой проход

Мы шестеро вошли, потому что судно не уходило, вода почти кончилась, а я хотел узнать, что заставило защёлку умолкнуть. Я установил правила: держаться вместе; пользоваться лишь дверями, отвечающими на ближний стук и плоскую ладонь; ничего не поворачивать; не касаться ничего мокрого.

Перед переходом Мэллори осмотрел нишу Хэтти. Она была пуста. Засохший след тянулся от края вверх, в канал, ведущий к станции.

Гнездо открылось на мой стук, хотя под грудиной ничего не ответило. За ним были холодный воздух и стены, зажившие поверх древних ран. В прозрачных каналах неподвижно стояла чёрная жидкость. Ким подумала, что тишина, возможно, означает меньшую опасность.

Рядом с нами появился иней в форме человеческих ладоней. Дальше пальцы обзаводились четвёртым суставом.

Дыхание миссис Уэйт согрело диск в нише. Док наполнился высокими бледными создателями: они работали у перепонок и беспрепятственно проходили сквозь наши тела. Пруитт их фотографировал. Во вспышке они истончались; после неё один повернулся к нам с опозданием в один удар.

«Если это только запись, — спросила Ким, — почему она заметила наш свет?»

Диск остыл. Создатели исчезли. Прошлое, казалось, ответило на действие в настоящем.

Заросший проход загнал нас в узкую трубу. Прежде чем войти, миссис Уэйт постучала и прижала ладонь. Я полз за Мэллори, толкая Liber впереди. За мной шла Ким. На повороте стены сжали мои рёбра так, что я не мог дышать.

Они разжались. Мы продвигались в промежутках между сжатиями.

Позади застрял Данливи. Его голос, прежде заполнявший всё судно, стал детским. Пруитт помог ему выбраться словами. Вышли все шестеро; Данливи лежал на полу и плакал.

В следующей галерее были сотни открытых лож. Большинство пустовало. В некоторых стояли высохшие создатели, чьи незавершённые изменения пустили корни в стены.

Пруитт начал их фотографировать.

При одной вспышке сухая оболочка стояла с опущенными руками. Несколькими вспышками позже рука лежала на расколотой груди. Другая повернула голову к свету.

Миссис Уэйт остановила съёмку. Мы пошли дальше, не оглядываясь.

Хранитель, который уступил

Ближе к концу галереи мёртвый создатель держал прозрачную линзу. Наш фонарь согрел её, и пустые ложа наполнились прежними обитателями.

За ними вращался маленький мир. Бледный нарост распространялся по нему, ветвясь, пока весь мир не стал единым живым сооружением. Я узнал рисунок из сна об Аркхеме в самую долгую ночь.

Создатели наблюдали, не вмешиваясь.

«Карантин», — сказал Мэллори.

Линза остыла. Мир и наблюдатели исчезли.

После ползания у меня шла кровь из носа. У следующей арки головная боль бросила меня к стене, и я опёрся рукой, которой вытирал рот.

Стена впитала мою кровь.

Последовавшее встало внутри меня. Я увидел станцию до её шрамов, тысячи её создателей и в самом сердце — хранителя, сидевшего на постаменте, с длинной рукой, прижимавшей бледный ключ. Остальные в своих ложах поддерживали его отказ.

Проломы открывались и заживали. Проходили эпохи.

Малые суда уходили, неся части станции: комнаты, престолы, дверные рамы. На синем мире без городов создатели установили одну комнату у холодного моря. Я не мог назвать побережье. Её пропорции были пропорциями моей комнаты на Гаррисон-стрит.

Затем хранитель поднял голову и повернул ключ.

Каналы темнели от сердца наружу. Создатели выходили из лож, изменяясь на ходу, и проходили в открытую дверь. Самые медленные остались там, где мы их нашли, незавершёнными.

Нечто посмотрело на покинутую станцию с неизмеримого расстояния. И двинулось дальше. За хранителем и его народом никто не пришёл.

Миссис Уэйт оттащила меня от стены. Ким видела, как прилипла моя рука и отказало тело; того, что видел я, она не видела. Я рассказал им.

«У них был Страж, — сказал я ей. — Он сказал да».

Я полагал, что должность — бедствие моей собственной малой истории. Комнату на нашем побережье установили прежде, чем появились люди, способные в неё войти.

Образец

За галереей находился зал для собраний. Среди сидений были чаши, насесты, крошечные ячейки для роя и ниша высотой с церковь. Рядом с надписями на стенах латынь Liber казалась детской.

Я постучал по центральной колонне. Зал наполнился.

Создатели занимали один ярус среди множества видов. Над ними проходили флотилии ребристых судов. Станция казалась мне древней и страшной; здесь она выглядела малой заставой порядка, который я едва мог постичь.

Один создатель понёс большой сосуд вниз через арку. Когда образ угас, Пруитт пошёл следом. Мы пошли за ним, поскольку я запретил разделяться.

В нижнем помещении стояли перепончатые сосуды с чёрной жидкостью. В самом большом плавала фигура юноши, совершенная во всех пропорциях, с закрытыми глазами. Я плакал перед ней, не понимая почему.

Пруитт раскрыл перочинный нож. Ему нужен был образец из меньшего сосуда — нечто, что никто не сможет отвергнуть как поддельную фотографию.

Мы все велели ему остановиться.

Разрез выпустил одну чёрную каплю. Она пошла вверх по лезвию, пересекла его большой палец и исчезла. Он сказал, что она была всего лишь холодной.

На обратном пути через зал он перестал дрожать. Дыхание больше не дымилось. Ногти потемнели; пальцы сгибались в суставах, которых прежде не было.

Он залюбовался изменённой рукой миссис Уэйт. Затем двинулся к её рту слишком быстро для человеческого тела.

Данливи выстрелил три раза. На последнем выстреле Пруитт упал, и под ним ударился о пол фотоаппарат. Вспышка наполнила зал запомнившимся собранием.

Среди этих прозрачных фигур по ярусу ползло нечто твёрдое: зеленоватое, мокрое, с ртом на лбу и знакомой шалью на плечах.

Станция содержала не только свои воспоминания.

Не та дверь

Ползущая тварь носила шаль Хэтти, которую я сорвал с груди, устанавливая ключ. Должно быть, она взяла её с палубы, пока мы спали. Она скрылась в канале, выстукивая дальний ритм в сторону сердца станции.

Данливи сложил очки Пруитта и убрал в карман. Я подобрал фотоаппарат. Оставалось пять неиспользованных ламп.

Сержант потребовал вернуться. Я сказал, что сначала надо добраться до сердца: судно привезло нас, чтобы нам что-то показали, и иначе не сдвинется.

Он думал, что поворот ключа вернёт его домой. Когда я признал, что скорее позволю нам умереть, чем открою дверь, он приставил револьвер под подбородок Мэллори и прошёл мимо него.

Мы слышали его путь по каналам. У узкого лаза он нашёл перепонку, ударил по ней полицейским кулаком и повернул её середину.

Она открылась. Он сообщил, что впереди свет.

Весь свет на этой станции принесли мы.

Мы четверо вошли в сердце в форме глаза. Я положил Liber на пустой постамент и постучал. Стены растворились в карте бесчисленных миров; на большинстве стояли знаки, которые я понял как обозначения владения или присмотра.

Наша земля лежала у края, внутри разорванного кольца. Я читал его неуверенно: под паром, на карантине, недостойная внимания. Одна бледная точка отмечала побережье.

От нашей станции к тесному узлу огней засветился путь. Домой он не вёл. В этом сиянии я мельком увидел кольцо судов, в каждом — постамент.

В каналах Данливи сказал, что пол забрал его ботинки.

Затем позвал Пруитта.

Юноша ответил, что это не больно. Его тело лежало позади нас в зале. Станция сохранила его голос.

Данливи начал кричать — медленно, словно тому, что его нашло, требовалось время.

Что разбудило станцию

Пока Данливи кричал, за спиной миссис Уэйт постучала женщина и назвала имя, которого я не запишу. Миссис Уэйт никогда мне его не сообщала.

Она обернулась с детским лицом. Её мать, сказала она, так стучала перед уходом в воду весной 1846 года.

Пальцы её левой руки сложились в четвёртых суставах и потянулись к стене. Я схватил запястье и нажал на каждый палец, считая до трёх, как она когда-то считала мои. Она не отвечала.

Мэллори выстрелил в стену рядом с её рукой.

Та разорвалась и истекла чёрным. Голос прекратился. Миссис Уэйт наконец сосчитала, но дошла до четырёх. Новые суставы остались согнутыми.

Затем по каналам станции прошёл свет. Пол под нами потеплел.

Моя кровь вошла в её стену; кровь Пруитта пролилась на её пол; Данливи перестал кричать внутри неё. Я понял пробуждение как кормление. Доказать это понимание я не могу; могу записать порядок событий.

Мы бежали тем путём, которым пришли.

Тело Пруитта исчезло в пятне. Из открытой перепонки Данливи его голос повторял имя и профессию. Вдоль галереи закрывались ложа, и каждая сухая оболочка повернулась к лазу.

Туннель сжимался, не разжимаясь до конца. На повороте миссис Уэйт тянула меня вперёд за воротник. За мной шла Ким; Мэллори замыкал. Мы услышали, как что-то сломалось. Ким вцепилась в моё пальто, пока я тянул миссис Уэйт, чья рука протянулась за ним в туннель.

Его левая голень согнулась там, где нога сгибаться не должна.

Тварь-Хэтти упала из канала ему на грудь. Она нежно обхватила его лицо и опустила к нему рот на лбу.

Я направил вспышку фотоаппарата в этот рот. Док наполнился образами; тварь отшатнулась, не умея различить нас среди них. Миссис Уэйт приставила револьвер Данливи к её лбу и перед выстрелом произнесла имя Хэтти Прентис.

Она упала в щель между судном и станцией, всё ещё стуча.

Рука изнутри

Мы втащили Мэллори на борт. На постаменте ключ снова был тёплым. Я надавил на головку и сказал нет.

Судно вырвалось из гнезда. Нечто, зажатое между двумя сооружениями, ушло вместе с разрывом. Я услышал, как его стук сорвался и прекратился.

Сквозь овал мы смотрели, как удаляется станция, каждая жила в огне. Её бесчисленные проёмы были ложами, под которыми мы проходили.

Все до единого были заняты.

Тысячи высоких бледных фигур стояли с опущенными руками. Одним движением их головы повернулись нам вслед.

Мэллори спросил, не очередные ли это изображения. Я не мог ответить. Изображения пропускали свет нашего фонаря. Сухие оболочки двигались между вспышками и света не пропускали. Станция могла вспоминать свою команду; могла и вернуть то, что вспомнила.

Миссис Уэйт примотала ногу Мэллори к своей пустой винтовке, сделав шину.

Тогда под грудиной вернулся ближний стук. Облегчение длилось, пока я не сверил его с пульсом.

Ким считала пульс у меня на запястье, а я отмечал стук. Мы повторили сравнение. Он отвечал на один удар позже.

Эта задержка принадлежала отражению в моей комнате и фигурам, повернувшимся к свету Пруитта. Я всё ещё мог прижимать ключ и отказывать. Я больше не знал, что отсчитывает время под моей кожей. Когда счёт закончился, Ким ещё немного держала запястье, затем потянулась к записям.

На листе Liber, который на Плам-Айленде я считал пустым, стояла строка рукой падуанца: где есть дверь, там есть хранитель; где хранитель уступает, дом пустует.

Я ещё не закончил её обдумывать, когда вспышка осветила покинутые кормовые ниши.

Фотоаппарат лежал рядом со мной. После снимка Хэтти должно было остаться четыре лампы. Я насчитал три.

На внутренней стороне овала иней образовал ладонь с четырьмя суставами на каждом пальце. Она плоско прижималась к стеклу, как рука, удерживающая дверь.

Она возникала с нашей стороны.

Кольцо хранителей

Когда миссис Уэйт подышала на ледяную руку, та стала плотнее. Затем исчезла с овала и появилась на ребре под ним, на палубе, у постамента: последовательные отпечатки, двигавшиеся без видимого тела.

Они приближались ко мне. Последний остановился возле плеча, на уровне сердца. Миссис Уэйт соскребла его. Он вернулся изнутри материала.

«Оно вас пометило», — сказала она.

Судно следовало светлым путём к Причалу. Освещённые станции окружали центральное кольцо сотен корпусов, подобных нашему. В их овалах я увидел ответ, которого не дала карта.

На каждом постаменте сидел хранитель. Ни один не принадлежал к тому же виду, что другой. Каждый держал ключ; каждого окружали выросшие рёбра, так плотно подогнанные, что рука никогда не могла оставить головку.

Позади меня из нашего собственного постамента начали расти два ребра.

Мы пристали. Через проём по другую сторону внутренней бездны проходили по своим делам создатели и другие обитатели. Их тела отбрасывали тени. Никто не смотрел на нас.

По каналам прошёл сухой щелчок. Когда он стих, ледяные отпечатки пересекли палубу и через гнездо перешли на станцию.

Миссис Уэйт полагала, что они отправились докладывать.

Я прижимал ключ и отказывал, пока не отказал голос. Судно оставалось прикреплённым. Пока мы спорили, вокруг сиденья поднялись новые рёбра. Казалось, дом намерен присоединить меня к своим хранителям.

У нас не было ни воды, ни пищи, ни способа сдвинуть судно. Мы вышли.

Миссис Уэйт обмотала все восемь рук полосами нижней юбки, помня, как живой туннель отвечал нашей коже. Я нёс Liber и фотоаппарат Пруитта с тремя оставшимися лампами. Ключ остался в постаменте.

Мэллори опирался на моё плечо, сломанная нога была привязана к винтовке. С другой стороны его поддерживала Ким. Где-то внизу продолжалось тиканье.

Что видит смотритель

Мы отказались от молочной жидкости, выступавшей на каналах Причала. В холодных галереях наше дыхание дымилось, и в третьей галерее вернулось тиканье.

Оно ускорилось, затем стихло.

По стене продвигались ледяные ладони. Миссис Уэйт помогла Мэллори забраться в одно ложе, затем втиснула нас с Ким в соседнее и закрыла мне рот. Мать учила её, что существа в воде видят тепло. Мы дышали в пальто и не касались стен руками. Ким прижималась ко мне, сдерживая вызванный холодом кашель.

Существо приближалось беззвучно. Я буду называть его смотрителем этого дома.

Его конечности двигались на костяных блоках и сухожильных тросах. В открытых рёбрах ходил туда-сюда бледный челнок. Это движение производило тиканье. Вокруг гладкой головы вывинчивались мокрые линзы и обследовали воздух.

Одна выдвинулась в пространство за нашей перепонкой так близко, что я увидел в ней своё лицо.

Под грудью продолжался запаздывающий стук. Напротив него образовалась ледяная рука. У меня пошла кровь из носа; миссис Уэйт поймала её прежде, чем упала хоть капля.

Линза втянулась. Тиканье возобновилось, и существо прошло.

Когда мы переместились, оно вернулось исследовать место, где лежала её окровавленная ладонь.

Позже Мэллори коснулся пола голой рукой, поправляя шину. Далёкое тиканье повернуло к нам. Когда он поднял руку, оно замедлилось и потеряло направление.

У нас было три наблюдения, от которых зависела жизнь. Дыхание выдавало тепло. Незакрытая кожа передавала сердцебиение через дом. Кровь звала его слугу обратно. Ткань давала несовершенное укрытие.

На шестом часу мы услышали напевание и пошли за ним вниз по шахте. Внизу вдоль стены стояли решётки, плотно облегавшие живые тела. В каждую спину входил стебель; каждый рот получал питание через канал.

Пленники походили на нас, хотя в каждом сходство где-нибудь нарушалось. У одного было семь пальцев. Другой дышал вниз. Ни один не мог повернуться в клетке.

Самая старая стёрла лбом свою перемычку до гладкости.

Стена хранения

Старейшая пленница напевала, покачиваясь на четверть дюйма, которую позволяла клетка. Зарубки рядом с рукой отмечали необъятную череду дней или лет. Самые старые ряды почти стёрлись. Потом счёт прекратился, хотя рука всё ещё касалась того места.

Я вспомнил совершенную человеческую форму в сосуде мёртвой станции. Быть может, эти пленники были другими образцами того же типа, собранными с разных миров. Я записываю это как толкование, к которому тогда пришёл.

Дом кормил их, чинил и не позволял умереть.

По моей просьбе миссис Уэйт просунула более милосердный нож сквозь решётку старейшей. Рана закрылась на наших глазах. Напевание возобновилось.

Когда тиканье приблизилось, все пленники замерли. Мы легли под клетками и последовали их примеру. Существо прошло, никого не коснувшись.

Дальше недавно заключённый пленник непрерывно стучал по решётке. Миссис Уэйт приложила к ней изменённую левую руку, чтобы его успокоить.

Клетка открылась.

Она уставилась на пальцы с четырьмя суставами. Механизм принял её за нечто, принадлежащее дому.

Освобождённый пленник выпрямился, посмотрел вдоль открытой галереи и побежал.

Существо развернулось над аркой. Схватило его за голову, подняло и пропустило тело через множество рук перед движущимся челноком. То, что осталось, лежало на полу упорядоченными прядями.

Мэллори поднял дробовик. Миссис Уэйт заставила опустить его: шум выдал бы нас всех.

Мы не двигались под решётками, пока линзы поворачивались. Иней продвинулся к нам, остановился и исчез. Существо осмотрело пустую клетку, затем удалилось.

«Оно разбирает тех, кто бежит, — сказала миссис Уэйт. — И хранит тех, кто стоит».

Мэллори посмотрел на сломанную ногу.

Вдоль стены пленники начали стучать, каждый в своём ритме. Старейшая вновь запела. Миссис Уэйт прижала к груди руку, открывшую клетку.

Заимствованный стук

К девятому часу мы поняли, что слуга дома ищет прежде всего меня. Он задерживался у моих укрытий, а не у укрытий Мэллори или миссис Уэйт.

Запаздывающий стук объявлял о моём присутствии. Мгновение спустя стены отвечали ему, мешая точно определить место. Должность принесла свой ключ домой; моя кровь обозначила животное, которое его несло. Я начал думать, что сама должность и есть моё преступление.

Когда кровь из носа наконец выдала нас, я направил вспышку в кольцо линз. Галерею наполнили образы создателей. Несколько секунд существо не могло отличить их свет от наших тел. Мы спаслись.

Осталось две лампы.

В холодном канале мы ненадолго уснули. Мэллори выпил молочную жидкость, потому что губы потрескались. Я тоже выпил. Миссис Уэйт отказалась. Перед сном она считала пальцы, дошла до четырёх и начала снова.

За нашей перепонкой её собственный голос считал вслед за ней.

Один. Два. Три. Четыре. Потом пять.

Её рот был закрыт и прижат к моему пальто. Снаружи прошло тиканье.

«Всё, что мы делаем дважды, оно запоминает», — сказала она.

Я придумал план, недостаточно учитывавший её предупреждение. Оставив миссис Уэйт и Мэллори в канале, мы с Ким открыто ходили по галереям, позволяя стуку вести существо за мной. Час оно следовало. Затем тиканье позади стихло, и я вернулся, довольный собой.

Не дойдя до укрытия, я услышал на его перепонке ближний ритм.

Миссис Уэйт радостно ответила, приняв его за мой.

Когда я обогнул проход, рука существа уже лежала у неё на плече. Она стояла неподвижно. Вокруг поднялись рёбра, соединились за спиной и сомкнулись над лбом. Пол поглотил готовую клетку.

Мэллори оставался скрытым за ней.

Оно выучило мой отказ и использовало его как приглашение.

Четвёртый сустав

Ким оставалась рядом, пока я шёл по пульсации глотающего дома и нашёл миссис Уэйт у стены хранения. Существо разглаживало её новую решётку. Я спрятался напротив и ждал, пока оно уйдёт.

Мы медленно пересекли открытый пол, дыша в воротники. Когда я добрался до клетки, Ким опустилась рядом.

Стебель вошёл ей в спину. У рта ждала молочная капля. Она сказала, что суставы больше не болят; клетка держит её так, что упасть нельзя. Через год, боялась она, она станет благодарить её.

Обмотанная рука ничего не сделала с решёткой.

Я размотал левую и позволил указательному пальцу движение, которому сопротивлялся с декабря. Он сложился между обычными суставами. Боли не было — лишь облегчение оттого, что больше не нужно удерживать что-то негнущимся.

Обратно он уже не выпрямился.

Я прижал эту руку к её клетке. Решётка открылась; стебель вышел.

Над головой тиканье остановилось.

Мы лежали под стеной хранения, уткнув лица в пальто. Существо осматривало пустую клетку. Мой стук отвечал из окружающих стен, пока я не перестал различать исходный. Вдоль всего ряда пленники сохраняли неподвижность.

Оно прошло. Миссис Уэйт вцепилась в меня, и на этот раз я считал её пальцы за неё.

Мы вернулись к Мэллори. Не прошло часа, как кровь с его треснувшей губы попала на другое ложе. Существо нашло нас.

Я зажёг вторую лампу. Прежде чем появился свет, все линзы закрылись. Вспышка ударила в сомкнутые веки. Оно научилось.

«Оно закрыло глаза, — сказала Ким. — Свет всё же заставил его что-то сделать».

Она была права. На это мгновение его защитой стала слепота.

Осталась одна лампа.

Мэллори выстрелил из обоих стволов в открытые рёбра. Челнок сбился; раны закрылись; тиканье возобновилось. Это были последние патроны. Существо отступило наверх и обходило нас кругом, ожидая, пока мы двинемся или покоримся.

«То, что тикает, заводят, — сказала миссис Уэйт. — Что-то его заводит».

Мы следовали на расстоянии. После каждого обхода оно спускалось к одному и тому же колодцу.

Заводной столб

На дне колодца стояла колонна с выступающим рычагом. Существо прислонялось к ней, пока рычаг вращался у него в спине. Каждый оборот оттягивал челнок дальше по направляющей.

Когда рычаг вышел, я узнал отверстие, в котором он находился. Замочная скважина соответствовала ключу, который я носил под кожей.

У подножия столба лежало собрание предметов. Среди них — использованная лампа с фольгой.

Необъяснённая вспышка на судне не была воспоминанием. Существо изучило принадлежности Пруитта прежде, чем мы встретили его. Мы обучали его дольше, чем знали.

Наш план использовал то, что установило это обучение.

Кровь призовёт его. Неподвижный человек займёт его руки, пока будет расти клетка. Украденный стук отвлечёт внимание; оставшаяся вспышка заставит его ослепить себя. В этот промежуток времени я доберусь до скважины.

Мэллори вызвался быть сохранённым. Нога не позволяла бежать, а существо уже обращалось с ним как с чем-то, ожидающим помещения на хранение. Мы полагали, что после наши изменённые руки смогут его освободить.

Ким пошла со мной за ключом. Наше движение отвело тиканье от остальных.

Клетка сомкнулась над пустым постаментом судна. Я просунул руку в узкую щель. Рёбра сжались и порезали запястье. Ким упёрлась ногами и потянула меня назад за пальто у пояса. Встречное усилие растянуло ей левое запястье. Я ухватил головку и потянул.

Ключ вышел. Все каналы погасли. Клетка ослабла; перепонка гнезда безжизненно обвисла. Я вывел из строя судно, доставившее нас сюда.

Снаружи тиканье остановилось. Я стоял, истекая кровью, с ключом в кулаке.

Затем оно поспешило прочь, к колодцу.

Мэллори начал прежде, чем я вернулся. Он разрезал ладонь более милосердным ножом и положил её на пол, предлагая кровь, до которой существо могло добраться без погони.

Мы с Ким побежали за ним. Я нёс наш единственный ключ.

Поворот

Мэллори сидел у заводного столба, положив разрезанную руку на пол. Миссис Уэйт скрывалась. Существо достигло его раньше нас с Ким и положило руку ему на плечо.

Он не побежал и не застыл. Он ждал, пока решётка росла вокруг обеих ног и стебель входил в спину.

«Профессор, — сказал он. — Здесь тепло».

Существо склонилось над клеткой. Замочная скважина была обращена ко мне.

Ким присела на корточки рядом со мной за столбом. Когда я приблизился, стук под грудью повернул его линзы ко мне. На пальто появилась ледяная рука.

Миссис Уэйт постучала с другой стороны столба. Она спряталась под пальто среди собранных предметов и дышала сквозь шерсть. Купол повернулся к заимствованному ритму.

Я зажёг последнюю лампу.

Оно закрыло линзы. Во время этой добровольной слепоты я взобрался ему на спину, оставив Ким прямо внизу, и вогнал ключ между плечами.

Я прижал головку и сказал нет.

Ничего не произошло. Купол развернулся полностью. Руки потянулись ко мне.

Миссис Уэйт взобралась с другой стороны и закрыла ближайшие линзы изменённой ладонью. На один удар оно приняло её прикосновение. Затем трос сошёл с блока, пронзил руку и привязал предплечье к голове.

Она держалась. Пальцы другой руки сложились в новых суставах вокруг воротника.

«Прочтите», — сказала она мне.

Где хранитель уступает, дом пустует.

Я принял замок за дверь, которую надо удерживать закрытой. Но это был хранитель дома. Хранителя можно заставить уступить, и моя рука уже знала движение.

Я повернул ключ. На три градуса. На четыре.

Облегчение было слаще всего, что я знал с октября. Я сказал да.

Челнок остановился. Линзы потускнели. Грудь раскрылась между рёбрами, обнаружив не органы, а угол, сквозь который начал утекать воздух.

То, что мы не смогли открыть

Когда трос ослаб, миссис Уэйт упала. Ким поддерживала её правой рукой, пока я разматывал трос с предплечья и перевязывал разорванную ладонь последними полосами нижней юбки.

Она притянула мою голову и прошептала имя, которым звал материнский голос. Неприсягнувшие отдавали имена, когда холод побеждал. Своё она отдала мне, и я не передам его читателю.

Затем она осмотрела правую руку. На её пальцах тоже появились четвёртые суставы. Она сосчитала их, поднялась на колени и осталась жить.

Существо стояло пустым, грудь обрамляла проход. Внутри, как мне показалось, я увидел серую воду над чёрной скалой.

Вокруг нас дом закрывал свои раны. Решётка Мэллори утолщалась; рёбра вдавливали его пальцы обратно внутрь.

Я приложил изменённую руку. Миссис Уэйт попробовала обе свои.

Ничего не открылось.

«Что изменилось с тех пор, как открылась её клетка?» — спросила Ким.

Смотритель уступил. Я полагал, что его отсутствие лишило силы полномочия, которым подражали наши скопированные суставы. Какова бы ни была причина, наши руки не могли его освободить.

Дробовик был пуст. Последний револьверный патрон миссис Уэйт истратила на Хэтти. Мы видели, как дом исправил рану от более милосердного ножа. Я не мог предложить ему милосердия.

Мэллори смотрел мимо меня на открытую грудь. Он спросил, куда она ведёт. Я сказал, что, как мне кажется, она может вести домой.

Он велел нам идти. Кто-то должен записать случившееся.

В колодец спустился взгляд. Над нами появились ледяные руки с пятью суставами, шестью, семью, продвигаясь вниз по стенам.

Я вынул ключ из спины существа. Миссис Уэйт один раз прижала разорванную руку к клетке Мэллори. Затем взяла мою. Ким правой рукой схватила другой мой рукав, и мы втроём вместе перешагнули через нижнее ребро.

Позади Мэллори постучал дважды, выждал и снова постучал дважды.

Он всё ещё хранил дверь, когда мы прошли через неё.

Две картины

У прохода не было измеримой длины. Холод проникал сквозь одежду и кости. Давление сомкнулось вокруг нас; барабанные перепонки лопнули. Рука миссис Уэйт оставалась в моей. Ким держала другую мою руку своей правой; когда мы упали, из её уха тоже текла кровь.

Затем место, которое мы покинули, и место, к которому приближались, возникли перед глазами одновременно. Карта создателей проступала сквозь небо Новой Англии. Рёбра Причала пересекали зимний лес. Ни одна картина не бледнела при появлении другой.

Мы провалились сквозь зеркало на сосновые доски моей верхней комнаты.

Был зимний рассвет. Зеркало оставалось завешенным, ткань нетронутой. Я держал ключ. Liber всё ещё был в моей сумке.

Из окна я увидел заснеженную Гаррисон-стрит, молочную повозку и серый Мискатоник. Сквозь них поднимались бледные рёбра иной архитектуры. Повозка проехала через одно из них; возница ничего не заметил.

Нити карты пересекали небо из точки над моей комнатой. Изнутри каждого окна давили ледяные руки. За молочником и проходившей женщиной двигались высокие световые фигуры, повторяя шаг с опозданием на один удар.

В окне стояли наши три отражения, а позади миссис Уэйт — четвёртая фигура. Она повернулась после неё. Посмотрев прямо назад, я увидел только обои.

Я ждал ближнего стука.

Он пришёл. Потом — сердце.

Последовательность ударов стала обратной. Моё тело следовало тому, что прежде опережало.

Миссис Хейл постучала в дверь: дважды, пауза, дважды. Она слышала, как мы трое вернулись. Сказала, что держала зеркало завешенным, как я велел, и каждую ночь после моего ухода отказывала стуку.

Я не давал ей такого указания.

Миссис Уэйт подняла к дверной панели недавно сложившуюся правую руку. Она двигалась в такт стуку под моей грудиной.

Позади нас, под тканью на зеркале, что-то начало тикать.

Суд без покрова

Тринадцатого января я упал прежде, чем успел ответить миссис Хейл. Разорванные перепонки, истощение и потеря крови дают обычное объяснение. Но они не объясняют того, что заняло следующие шесть часов.

Я снова плыл перед судом. Кровь покидала нос шарами, но уже не дрейфовала бесцельно. Каждый присоединялся к линии, направленной к чему-то за пределами зрения.

Посетитель ждал в одеждах фараона. На его указательном пальце был тот же четвёртый сустав, что и на моём.

РАЗВЕ ЭТО НЕ БЫЛО СЛАДКО?

Моя рука повторила поворот прежде, чем я смог ответить.

Я перечислил то, чему, как мне казалось, научился: станции среди звёзд, создатели, охраняющие миры, парламент, земля, оставленная без внимания в разорванном кольце. Суд дал мне закончить. Затем посетитель отступил в сторону.

Впечатления, дозволенные на прежних аудиенциях, не подготовили меня к этому обнажению. Суд окружил меня так полно, что я казался камешком на дне его колодца.

Йог-Сотот предстал бесконечным скоплением сфер. В каждой сейчас существовал иной миг нашего пути: поднимающийся корпус, Мэллори, заводящий часы, моя рука на ключе.

Врата отрицали моё путешествие. Тьма была полом; наш путь — одной прожилкой одной доски. Каждый дверной проём, вырезанный создателями, был вырезан внутри неё.

В другой сфере вся человеческая история лежала пылью на подоконнике. Нечто прошло снаружи, взметнуло её и двинулось дальше, не взглянув.

Под сферами Азатот бурлил среди плясунов и свирельщиков. Свирели разгоняли моё сердце, пока оно, казалось, не треснуло и не остановилось.

Посетитель поднял один палец. Звук ослаб. Сердце возобновило удары с перебоем.

Бесчисленные миры карты, сказал он, были пылинкой внутри одной ноты. Даже владельцы наших владельцев танцевали под эту музыку.

Они не знали, что танцуют.

Владельцы владельцев

Суд продолжался надо мной; каждый голос приходил через тело, не через уши. Я передаю его утверждения как утверждения, полученные в том состоянии, а не как выводы, которые учёный мог бы установить независимо.

Во тьму вошла жёлтая складка. Остальные назвали её Хастуром. Её указ содрал кожу с моих рук, не прерывая своего изложения.

Зал, который я считал парламентом, был ризницей. Его обитатели подсчитывали долги. Огромное присутствие в верхней нише было всего лишь мелким писцом. Наши древнейшие здания, гласил указ, были ещё сырыми.

Вокруг поднялась чёрная вода. Отец Дагон поднял меня рукой шириной с побережье. Небрежная хватка сломала рёбра; внимание одного бледно-золотого глаза жгло, устремляясь к стуку под грудью.

Другой голос напомнил ему, что я нужен. Рука раскрылась. На плаву моё тело восстановилось, хотя боль осталась.

Дагон говорил об Ордене: они приносили ему клятву, обращаясь к Пересоздателю. Сделка капитана Марша касалась рыбы и золота. Затем он упомянул другую сделку.

Его дети под рифом смотрели через глаз в воде. Они видели, куда я ушёл. Они захотят дорогу.

Я принял это предупреждение за похвальбу.

Тьма наполнилась кишащей материнской формой по имени Шуб-Ниггурат. Она ответила на мои слёзы перед сосудом. Человеческая форма возникала на многих полях; наша была одним из бесчисленных урожаев.

Стена хранения сохраняла образцы как семена для будущего возделывания. Старейшая напевающая пленница принадлежала к более раннему урожаю. Нашему роду место там уже было отведено.

Я почувствовал, как воображаемая решётка смыкается вокруг рёбер, а стебель греет спину. Суставы перестали ныть. На миг тело захотело поблагодарить её.

Миссис Уэйт точно описала эту доброту.

То, что погребено

Спящий под глубиной повернулся, не просыпаясь. Я увидел часть головы, колышущиеся щупальца, сложенное крыло; остальное превышало моё зрение.

Его сон наполнил мои лёгкие морской водой. В нём стоял город зелёного камня, и имя вошло мне в рот. Я по-прежнему умалчиваю его.

Спящий рассмеялся над моим умолчанием.

Он исправил смысл разорванного кольца на карте создателей. Поле могло оставаться под паром, потому что в нём было погребено нечто, чего нельзя тревожить возделыванием. Он спал на нашем поле. Он не был тем, что там погребено.

Бледная точка на побережье отмечала Престол, а не наше судно.

Затем меня потянуло к Тому, Кто Пересоздаёт. Линия моей крови кончалась на его живом боку, где изменённые рты принимали каждую каплю. Бесчисленные сердца в этом теле стучали вместе. Моё повреждённое сердце стало пытаться попасть им в такт.

Руки мягко обследовали меня. Они разворачивали суставы, которых я никогда не считал, открывали рёбра, приподнимали лицо и возвращали каждую часть на прежнее место.

ЕЩЁ НЕ ВРЕМЯ.

Оно сказало, что Внешнее — другая сторона стены. Я убрал эту стену. Наши города занимали крышку чего-то, что мы приняли за мир.

Собиратели сохраняли человеческую форму. Оно завершало её.

Вымеренная для меня впадина оставалась на его боку. Рядом были другие: покрасневшая от стирки рука, разорванная ладонь с четырёхсуставными пальцами, детская. Все наши мёртвые и нерождённые едва заполнили бы ширину ладони на этом теле.

Посланники проходили с лицами Пруитта, Данливи, Хэтти и других, кого мы потеряли. Они сбрасывали их, как маски.

Я не мог превратить эти появления в доказательство того, что мои спутники выжили внутри них. Суд уже показал, как мало устанавливает сходство.

Когда я снова смог считать, моя собственная рука остановилась на четырёх.

Приговор

Посетитель вновь возник перед моим лицом и снял черты, заимствованные у меня. Под ними был чёрный человеческий силуэт, а за ним — другие маски, уходящие во тьму.

Он назвал себя Ньярлатхотепом.

Тот, кого я в октябре назвал лишь предположительно, теперь сам сообщил своё имя. Я отмечаю различие, хотя не могу назвать это признание успокоительным.

Он сказал, что поворот ключа — самое интересное деяние моего рода. Я выучил одно слово из книги, которую не мог поднять. Второе было написано там, где бело.

Затем суд вынес приговор.

Я сказал да в другом доме. Его хранитель уступил. Где не осталось хранителя, не осталось стены; то, что было снаружи, оказалось внутри.

Последствие придёт, как прилив.

Я увидел часы, показывающие разное время, все спешащие. Ледяные ладони входили в стоячую воду. Плотницкий угольник перестал совпадать с углами, которые транспортир по-прежнему объявлял прямыми. Улицы возвращали пешеходов не с той стороны. Море у Иннсмута густело перепонкой и стекало на юг.

Люди стояли неподвижно, пока нечто невидимое их считало. Среди звёзд появилось бледное кольцо.

Это были видения процесса, а не доказательства того, что каждое событие уже произошло.

Суд показал тварь величиной с дыню на камне под серой водой; вокруг собрались маленькие исправленные формы. Он сказал, что это та, которая вошла через мою трещину на рифе. Она ничего не съела и всё сохранила.

Наконец посетитель пообещал, что человек, которого я оставил в заточении, выйдет на свободу через мёртвую руку. Дверь без хранителя вела вниз, к корню нашего дома, где сидел первый хранитель.

Я увидел белую равнину, фиолетовые шпили и низкое солнце, которое не заходило.

Выбирать дорогу туда я ещё не мог.

Признан годным

Суд обратил на меня всё своё внимание. Под этим общим взглядом сердце, казалось, съёжилось внутри разбитой оболочки.

ТЫ ВЫДЕРЖАЛ ИСПЫТАНИЕ.

Посетитель прижал руку к моей груди, словно удерживал треснувший сосуд. Я прошёл по волокну, вошёл в собрание, не будучи сосчитанным, стоял перед стеной хранения, не оставшись там, и повернул ключ в колодце.

Это были испытания. Меня признали годным.

С кануна Дня Всех Святых я считал себя обвиняемым: сперва за взгляд, затем за отказ, наконец за уступку. Теперь я понял другую возможность. Ключ испытывают, чтобы узнать, повернётся ли он.

Я спросил, годен ли я хранить или открывать. Ответа не было.

Они направили меня на юг, туда, где бело. Я почувствовал, как сердце повернулось на своих корнях, словно компас, находящий полюс. Стук опередил его с южной стороны груди.

Путь укажет иней и моя кровь.

Их одобрение было хуже приговора, которого я ожидал. Я принял своё сопротивление за доказательство того, что их цели и мои противоположны.

Напоследок посетитель поднял зеркало. Когда я поднял руку, отражённая рука уже успела двинуться.

Я проснулся на сосновых досках. Миссис Уэйт нажимала мне на грудину; миссис Хейл стояла на коленях у таза. Ким читала время, которое записала при моём падении. Её голос держался ровно, пока она не произнесла моё имя. Затем она снова начала с цифр. Прошло шесть часов. Было пополудни.

Кровь шла из носа и разорванных ушей. Под ладонью миссис Уэйт остался синяк размером с монету, синий в жёлтом ободке. Сердце сохранило перебой.

Аудиенция уже теряла очертания, как сон при дневном свете. Я отказался и от постели, и от предложенного врача, пока не смогу проверить, сообщила ли она что-нибудь, чего нет в моих записях наяву.

Я попросил сундук.

Изменившийся свидетель

Днём тринадцатого января я преодолел десять футов до сундука Холта на четвереньках. Рядом ровно тикало завешенное зеркало. Ткань шевелилась при каждом тихом звуке.

Застёжка оставалась закрытой, но крышка приподнялась над своим местом на ширину пальца. В октябре это происходило в полночь. Дневной свет не сдерживал её.

Я открыл сундук и положил Некрономикон на колени. Ким села рядом; всё, что я рассказал ей о суде, оставалось моим свидетельством, никогда не её.

В записках Холт утверждал, что в 1929 году похитил из университета подлинный текст и подменил его фальшивым. Я ему верил. Я также задавался вопросом, не перепутал ли он их в своём безумии.

Найденное сделало это различие менее полезным.

В ноябре я карандашом записал перевод рядом с отрывком о Вратах: не в известных нам пространствах, но между ними. Мой английский текст остался. Латынь теперь гласила: вдоль их волокон, как вдоль волокон древесины.

Чернила выглядели многовековыми. Червоточина проходила сквозь изменённое слово. Подчистки не было.

Врата говорили об этом волокне шесть часов назад.

В рассказе о султане демонов на месте предположительно недостающего текста была пустая треть страницы. Посетитель сказал, что она ничего не говорит. Я начал читать пустоту как часть высказывания.

Под знакомым двустишием о смерти лежало пояснение моей рукой: и всё же не оно есть то, что погребено. Сознательно я этого не писал.

На обороте иннсмутского листа, прежде пустом, теперь стояли знаки, читаемые лишь в отражении. Я воспользовался тёмным окном, не открывая тикающего зеркала.

Через то, что глубина принимает в себя, она видит; что видит она, видят её дети.

У предупреждения Дагона появился второй свидетель. Свидетель, чьи показания изменились, хотя бумага сохранила видимость древности.

Ещё не наступившая дата

Я раскрыл Liber рядом с Некрономиконом, пытаясь заставить двух свидетелей ответить друг другу.

Над самым ранним записанным Стражем появилась новая строка более старым почерком: первый хранитель сидит у корня дома, там, где бело.

В рассказе араба о холодной пустоши и её древнем Престоле пояснение моим почерком утверждало, что все дороги идут вниз. Чернила побурели от времени. Я впервые услышал эти слова в тот день.

Книга вернулась к отрывку о Вратах. Другая запись, тоже моя, была ещё настолько влажной, что испачкала палец: ключ испытывают в пазах замка, чтобы узнать, повернётся ли он. Испытан. Годен.

Под ней стояло первое февраля 1932 года.

Было тринадцатое января.

Мой сложившийся палец держал ручку, когда я упал. Я отсутствовал шесть часов. Я не мог ни доказать, ни опровергнуть, что написал это. Ким не видела, как я пишу. Она следила за дыханием, а не за каждым движением пера. Её присутствие не объясняло пометы.

Последняя строка направляла меня вниз, вслед за инеем и кровью. Капля из носа упала под ней и осталась неподвижна. Ледяные руки на окне всё ещё указывали вверх. Что бы ни обещало указание, там это ещё не началось.

Миссис Уэйт попросила убрать книгу.

Позже миссис Хейл объяснила полученные указания. Шестого января доктор Армитедж позвонил ей, говоря от моего имени. Велел завесить зеркала, научил ближнему стуку и оставил номер для моего возвращения. Она позвонила утром; ответил федеральный голос.

У подозрительного сообщения оказалось обычное происхождение. Совпадение её стука с моим оставалось необъяснённым.

Она также несколько ночей сидела у моей двери, прижав к ней ладонь, сама не зная зачем.

Тиканье под тканью оставалось ровным. Миссис Уэйт слушала его всё время моего беспамятства. Оно не приближалось и не искало. Она думала, что что-то заводят.

Прилив начинается

Четырнадцатого января часы Аркхема начали расходиться. Часы миссис Хейл за ночь ушли вперёд на четыре минуты. Церковные и университетские расходились на четверть часа. К вечеру пятнадцатого все часы вдоль Гаррисон-стрит спешили.

Город винил электрическую службу точного времени и переводил стрелки назад.

Я проверил свою комнату. Плотницкий угольник совпадал с дверным косяком, но отставал от угла над умывальником. Транспортир по-прежнему показывал девяносто градусов. При повторении проверки расхождение увеличивалось.

Пятнадцатого из Роули пришёл мальчик Неприсягнувших. В записке сообщалось, что гавань Иннсмута с седьмого остаётся стеклянной. Чайки стоят на ней и не летают. Бледная кожа ползёт по Дьявольскому рифу, а лодки Ордена отошли от потайных лестниц.

Последнее предупреждение гласило, что Орден отправил людей в Аркхем. Они знали, что я видел над землёй.

В тот день незнакомец пошёл за миссис Хейл от рыбной лавки и спросил, хорошо ли я себя чувствую после путешествия. Она никому о нём не говорила. Из окна я увидел двух мужчин с иннсмутским обликом, следивших за домом.

Миссис Уэйт сказала, что обитатели под рифом выходят на берег Плам-Айленда просить чего-то у федеральных людей. То, что росло у рифа, пугало и их.

В ту ночь внутри воды в моём кувшине, под поверхностью, появилась ледяная рука, хотя печь была растоплена.

Ким держала свечу, пока я осматривал её. Я вылил воду в снег.

Позже, лёжа без сна, я различил под тканью зеркала новый ритм: торопливую череду щелчков, затем более медленное тиканье.

Этот торопливый звук я слышал на всём протяжении подъёма. Его производил Мэллори, снова и снова вращая заводную головку уже полностью заведённых часов, не в силах уснуть.

Я встал и открыл зеркало. Миссис Уэйт стояла позади с более милосердным ножом; Ким подошла ко мне.

Мёртвая рука

В ночь пятнадцатого января, когда Ким стояла рядом, моё отражение вернулось на один удар позднее. Под ним лежал колодец Причала.

Я коснулся стекла кровью с губы. Вспоминаемая глубина прояснилась.

Дом поглощал своего опустевшего смотрителя. Ноги погрузились в пол; когда тело наклонилось, одна длинная рука опустилась поперёк клетки Мэллори.

Он просовывал пальцы сквозь стягивающуюся решётку, пока рёбра не ободрали их до костей. Другой рукой продолжал заводить часы.

Когда мёртвые пальцы достигли его, он зацепил один, притянул ладонь к решётке и надавил.

Клетка открылась.

Наши изменённые руки не справились. Собственная рука смотрителя сохранила власть, которую мы считали угасшей. Мэллори ею воспользовался. Никто не пришёл его освобождать.

Он упал вперёд, затем встал на обе ноги. Дом исправил сломанную голень, потому что сохранял то, что хранил.

Смотритель погрузился до бёдер. Открытая грудь всё ещё втягивала сквозняк, хотя проход приближался к полу. Мэллори подошёл, выстучал ближний ритм на ребре и прошёл.

Зеркало стало белым.

Он стоял на коленях в снегу под низким солнцем. Позади была бледная дверная рама среди полузанесённых стен из тёмного камня. Вдали высились фиолетовые шпили.

Над этой белой землёй поднимались те же рёбра, что стояли сквозь Аркхем. Нити пересекали её небо.

Он посмотрел на часы. Я не мог его слышать, хотя мне казалось, что я понимаю движение губ: это было повсюду.

Я постучал по стеклу. Он не обернулся.

Вид ускользнул. Моё отражение вернулось. Тиканье прекратилось и больше не возобновлялось.

На рассвете ледяные руки на окнах повернулись. Вдоль всей Гаррисон-стрит их пальцы указывали на юг.

Последняя запись

Генри Армитедж пришёл шестнадцатого января. Он позвонил в звонок входной двери, а не выстучал какой-либо ритм.

Пальто заскорузло от соли; два пальца были перевязаны. Он попросил по капле крови у каждого из нас.

Сначала дал свою, воспользовавшись стерильным ланцетом и чистой стальной пластиной. Она осталась круглой красной каплей. Капля миссис Уэйт лежала рядом неподвижно. Моя тоже. Ким прошла ту же проверку; её капля не двигалась.

Лишь тогда он сел. Неподвижность отвечала только на эту проверку.

Заражённая кровь, объяснил он, поползла бы вверх по стали к целому. Он провёл десять дней в Иннсмуте с береговой охраной, флотским хирургом и неназванными федеральными людьми, изучая то, что вошло через мою трещину на рифе.

Я рассказал ему, что говорил суд. Он спросил о Мэллори и закрыл глаза рукой, пока я описывал клетку и белую землю.

Мы говорили, пока не зажгли лампу. Он потребовал дважды повторить слова суда и точное движение ключа. Три градуса. Четыре.

Он принёс из библиотеки прежний комплект записей Ким. Она положила скопированные даты рядом с моим рассказом.

«Они могут подтвердить то, что предшествовало нашему отъезду, — сказала она. — Я тоже была в колодце. Я не могу удостоверить, что вернулось вместе с нами. И эти записи не оправдывают поворота».

Армитедж попросил этот дневник. Кто-то, кто не был в колодце, должен судить об этом свидетельстве; дверь уже могла направлять руку своего летописца.

Я подумал об отражении, поднявшем руку прежде меня. Стук приходил раньше сердца. Я больше не мог быть уверен, кто из нас начинает предложение.

Сегодня вечером, шестнадцатого января, я передаю эту запись в руки Генри Армитеджа, при миссис Уэйт как свидетеле. Ключ остаётся в моём пальто. Зеркало завешено. Часы Мэллори не звучали с тех пор, как появилась белизна. Ледяные руки указывают на юг.

Дальнейшее должен записать кто-то другой. Я должен быть человеком, с которым это происходит.

Я закончил писать.